Из этой страны Сковорода вынес и основы своей философской системы. В XX веке это уже хорошо понимали. Профессор Петербургского университета Николай Лосский, издавший в 1951 году в эмиграции «Историю русской философии», относил Григория Саввича уже не к философам, а просто к «любителям философии » и называл «моралистом, опиравшимся главным образом на Библию», а также использовавшим «некоторые излюбленные сравнения немецких мистиков». Все, что наговорил Сковорода о «внешнем» и «внутреннем» человеке и «искре» в его сердце — как раз оттуда, из Германии. То есть, вторичное и просто приспособленное к местным условиям полтавских и черниговских черноземов. Но так как за сто лет после Сковороды русская философия сумела обогатиться десятками имен, то при СССР в связи с политикой развития «национальных культур» Москва решила вернуть Григория Саввича «малой родине». И официально переименовала в украинские философы. Хотя сам он себя так никогда не называл и даже писал незадолго до смерти: «Мать моя, Малороссия, и тетка моя, Украина». Современному читателю эта фраза покажется странной. Но дело в том, что родился Сковорода действительно в Малороссии — в селе Чернухи на Полтавщине. Случилось это в 1722 году. В те времена Малороссией называли территорию десяти левобережных казачьих полков — так называемую Гетманщину. А Украиной именовалось только пограничье с Диким Полем, где кочевали татарские орды. По словам дореволюционных биографов, Григорий Саввич был- «вовсе не склонный к женскому полу ». Тем не менее, однажды он вроде бы влюбился и даже согласился жениться. Первая версия гласит, что философ сбежал прямо из-под венца, испугавшись перспектив семейной жизни. Вторая — что все-таки вступил в брак, но через несколько дней постоянного общения с супругой дал деру, сверкнув на прощанье босыми пятками. Современный украинский историк Кость Бондаренко утверждает, что девичья фамилия жены философа, по странному стечению обстоятельств, была... Ковбаса. Под этой гастрономической «вывеской» она якобы фигурировала в воспоминаниях односельчан знаменитого жениха. Но, как бы там ни было. Сковорода с Ковбасой не ужился, и не зашкварчала она на горячей сковородке его сердца. Ибо не так уж и горячо оно было! Странное сексуальное поведение Сковороды попытались объяснить уже XX веке с позиций фрейдизма. Первым это сделал еще до Великой Отечественной войны литературог вед Виктор Домонтович — большой специалист по эротическому закулисью украинской культуры. Он обратил внимание на слишком нежное отношение философа к своему ученику Михаилу Ковалинскому. Чувство это, если судить по их переписке, действительно странное. Посудите сами. Вот что изливает на бумагу 40-летний Григорий Савич: «Когда я в обычное время выходил из школы, и стал думать о том, что мне нужно делать, вдруг перед моими глазами появился человек, которого, я думаю, ты знаешь. Как его зовут? Зовут его Михаилом. Ты, говорю, стал неожиданно появляться в моей душе. Когда я встречаюсь со своими музами, то всегда вижу тебя в своих мыслях». Сковорода называет Ковалинского «самым дорогим существом», «единственной радостью» и «моим сокровищем». Как пишет Домонтович, «Сковорода глибоко й щиро кохав Ковалінського... Музика, співи, писання поезій, читання книжок, гра на флейті, всі ці дрібниці кохання наповнили дні спільного життя філософа й хлопчика. Вони весь час проводили вкупі, і Сковорода залиціав юнака тільки для того, щоб писати йому листи». Насколько глубоко зашла эта «дружба» — другой вопрос. Может быть, все осталось на уровне платонических воздыханий. Но случай, согласитесь, странный. Образованный, здоровый, непьющий мужик совершенно не интересуется слабым полом. Зато у него есть «муз», при виде которого он Сразу заливается соловьем страниц эдак на пять! И не по-русски или малорусски, а на изысканнейшей латыни: «Ты спрашиваешь, почему я был весел вчера? Слушай же: потому что я увидел твои радостные глаза»... Ковалинский, между прочим, стал и первым биографом Сковороды, тщательно собрав его наполненные любовным лепетом послания. Настоящий был «друг»! В 1770 году любитель философии и Ковалинского поселился в Китаевском монастыре под Киевом. И вдруг почувствовал непреодолимое желание поскорее уехать оттуда. Его уговаривали остаться, «Между тем, — пишет один из биографов философа Григорий Данилевский, — пошел он на Подол,., Сходя туда по горе, он, по словам его, вдруг остановился, почувствовавши сильный запах трупов. На другой же день он уехал из Киева. Приехавши через две недели в Ахтырку, он остановился в монастыре у своего приятеля архимандрита Венедикта и успокоился. Неожиданно получается известие, что в Киеве чума».