Жаркое лето 2010. Из подъезда выходит монахиня, а вслед ей несется протяжный крик: «КА... КАААА... КА... КА...».
Вот уже несколько месяцев, разбитая инсультом, Тамара неподвижно лежала, издавая один и тот же слог с разной интонацией. Квартира ее давно уже не запиралась, а из убранства комнаты остались лишь иконы, старый табурет да диван, на котором лежала несчастная женщина. Одинокая, навещаемая лишь сестрами соседнего монастыря да сердобольными соседками, она то выла, то кричала, то шептала свое КА, КА, КА.
Историю Тамары мне рассказала соседка. Еще пару лет назад Тома трудилась на благо церкви, она была художником-реставратором. Писала иконы, реставрировала настенные фрески, жила скромной монастырской жизнью. Вот только одно ее всегда беспокоило – незапертые двери. Страшно боялась, что кто-то проникнет к ней в дом и украдет все, что есть. Хотя и воровать-то было практически нечего, но Тома запирала дверь на несколько замков и с ужасом ждала разорения.
Успокаивалась несчастная только в храме, когда писала иконы, когда пела с церковным хором, когда читала молитвы. Во время службы сердце Тамары трепетало от счастья, теплело, мир становился огромным, до немоты простым, где были молитва, холст, кисти и она – Тамара.
– Как же она без молитвы теперь? - перебиваю я рассказ соседки.
– А ты, девонька, не спеши. Подожди, еще услышишь, увидишь чудо-чудное!
Ближе к вечеру в проулке показались монахини. Они несли ужин для Тамары. Я прислушалась. Из открытого окна доносилось негромкое Тамарино КА, КА, КА... и тихие голоса двух женщин.
Вдруг, наполняя мирскую суету не шумом, но звуком, чистым, небесным, неземным звуком, заставляя всех и вся остановиться, в воздухе разлилась молитва. Это было божественно красиво. Два сильных, высоких сопрано сливались воедино. Я уверена, так звучит счастье: летним вечером, в открытое окно, на два голоса, без фальши и выкрустасов, без упреков и гнева.
«Царица Небесная, Царица Небесная
О, матерь неба и земли...»
Внезапно в это божественное пение врывается хрипящее КА, КА, КА, царапает слух незримой фальшью, задевает за сердце и не дает дышать. Секунда, две, три и КА, КА, КА переходит в неразборчивые слоги, почти вой. И! О, чудо! В дуэт врывается третий голос, сначала робко, а затем все сильнее: «Услышь меня, грешную и недостойную от скорби, болезней меня изведи...». И уже три сестры заканчивают:
«Ты моя мати, Царица Небесная.
Ты мой покров, ты надежда моя.
И если на сердце мне больно и горестно,
На помощь опять призываю Тебя».
Я все еще в полной растерянности стою перед открытым окном, не в силах понять происходящее, но резкое КА, КА, КА вновь разрывает летнюю духоту и возвращает меня в реальность...
Ночью мне снилось, как Тома жаловалась, что не может закончить картину.
Утром, взяв немного фруктов, я пошла к ней. При виде палитры и листа бумаги, которые я принесла с собой, несчастная заплакала. Я вложила в скрюченную инсультом руку кисть и подставила ближе плотный картонный лист. Тамара профессионально провернула кисть в руке, сделала несколько сочных мазков, устало вздохнула и заплакала. На полу осталась зеленая клякса – последний штрих угасающего художника. Я утирала Томе слезы, а она благодарно шептала свое КА, КА, КА...
Прошлым летом Тамары не стало, отстрадала свое. А рисунок я сохранила на память. Сегодня почему-то захотелось его показать вам, дорогие друзья.
