Проверка в Марах приближалась и полк интенсивно отрабатывал задания, которые будут на проверке. Несмотря на это, мне тоже доставалось хорошо полетать. За январь налетал 9 часов за 5 смен. Не думал, что меня будут так планировать. Успел продвинуться по маневренным воздушным боям звеном. А в ночные смены меня возили с инструкторского кабинета. Спарка была относительно свободной. Лётный состав был на пике влётанности.
Я тоже был в хорошей форме: за 1983 год налетал 100 часов, из которых более половины времени провёл в облаках и за облаками. А из 155 полётов за год, 61 посадка была при установленном минимуме погоды (УМП). Из них — 20 посадок при УМП ночью. Такая погода была в ГСВГ.
А Орловке у меня было в среднем 30 посадок за год при УМП и 32 часа налёта в облаках и за облаками. Нагрузка в ГСВГ по приборному налёту увеличилась в 2 раза. А приборный полёт — самое сложное в работе лётчика, особенно, если он один в кабине.
Из Фалькенберга пришло известие о катапультировании лётчика ночью. Причиной покидания самолёта стал отказ электрической шины. Лётчик приземлился благополучно, самолёт тоже не наделал немцам бед при падении. Представители братских полков периодически появлялись в нашем гарнизоне на дивизионных мероприятиях и в это время происходил обмен новостями, которые не печатают в шифротелеграммах и приказах по происшествиям. Так в нашем полку узнали продолжение этой истории.
Я уже и не помню как может отказать электрическая шина, но разрыв цепи питания оставил лётчика в полной темноте за облаками. Приборы не подсвечивались, а энергозависимые — отказали. Работал только двигатель без автоматики на механических регуляторах. Будь дело днём — можно было некоторое время продержаться за облаками, выдерживая режим полёта визуально по горизонту. Дождаться самолёта-лидера.
Но мне это даже представить страшно, ведь на самолёте несколько автоматов помогают лётчику пилотировать самолёт. А без них лётчик в кабине, как верхом на бревне по бурному течению реки с порогами.
А ночью - шансов никаких. Катапультирование — единственный выход. Но надо ещё удачно приземлиться. Ночью нас не выбрасывали с парашютом, слишком дорого разбрасываться готовыми лётчиками. Но капитану и тут повезло.
После каждого катапультирования лётчику приходится отправляться в госпиталь на обследование и прохождение врачебно-лётной комиссии (ВЛК).
Пока капитан проходил ВЛК, инженеры с обломками истребителя разобрались, вины лётчика в аварии не нашли. Лётчик победил врачей и вернулся в полк летать. На очередную смену ему запланировали провозку на спарке и самостоятельные полёты.
Контрольный полёт на спарке не выявил у капитана никаких отклонений в навыках техники пилотирования. Всё было нормально и проверяющий начальник дал добро на самостоятельный вылет. Капитан пошёл на боевой самолёт.
Техник боевого самолёта рассказал, что лётчик проверил самолёт, расписался в Журнале подготовки самолёта и подошёл к стремянке. Поставил ногу на ступеньку, но подниматься не стал. Пошёл за отбойник и выкурил сигарету. Техник терпеливо ждал. Лётчик снова прошёл по маршруту проверки самолёта перед вылетом и, не подходя к стремянке, снова отошёл покурить. Это уже стало напрягать техника, но он не стал торопить лётчика. Наконец, капитан подошёл к стремянке и взялся за поручни. Посмотрел внимательно вверх на кабину. Мотнул головой, сказал технику, что не полетит и торопливо удалился в стартовый домик.
Сам же капитан своё поведение объяснил так: «Иду к боевому самолёту и, чем ближе подхожу, тем тяжелее мне идти — будто резиной привязан к стартовому домику. К стремянке подойду — ноги становятся свинцовыми. А на спарке такого не было перед этим. Решил судьбу не испытывать.»
Капитан от лётной работы отказался. Никто из коллег его за это не осудил. Кто знает что там пришлось испытать лётчику при этом редком отказе, да ещё ночью. Не дай, Бог!
Сложно летать в облаках. Надо хорошо отдыхать перед полётами.
У моих старлеев с предполётным отдыхом, будто бы, начало налаживаться. Я обратил внимание, что Карамазовы перестали на лётных сменах прятаться для сна. Не преминул подколоть своего ведомого на эту тему. Он, недовольно скривившись, процедил, мол, умеете вы, товарищ командир, на женщин влиять, теперь нас дома в кроватку перед полётами загоняют.
Во, как! Кто бы мог подумать? Хоть гордись собой.
Но в дни нелётные, мои старлеи продолжали периодически опаздывать на построения. Они ни разу не опоздали вдвоём, только по одиночке. Словно очередь между собой установили. Начальники меня укоряли за такую дисциплину. Строй хихикал, когда какой-нибудь Карамазов просил разрешения стать в строй у начштаба полка. А мне этот смех был, как серпом по… всем местам. Ни один лётчик в полку, кроме моих, хроническими опозданиями не страдал. И терпение моё лопнуло.
Я объявил своим старлеям, что начинаю работать будильником. Они удивились, мол, каким ещё — будильником? «А вот узнаете скоро», - заверил их я.
Карамазовы пожали плечами.
На следующее утро я встал на 15 минут раньше своего обычного времени. Одевшись в спортивную форму, не спеша потрусил по пустынному утреннему городку в сторону КПП. Конечный пункт моего маршрута — ДОС, в котором жили мои старлеи. Хорошо, что они в одном подъезде жили. Поднимаюсь на второй этаж и жму кнопку звонка. Проходит какое-то время, а потом за дверью заспанный голос моего ведомого:
- Ну, кто там?
- Будильник! - отвечаю.
- Товарищ командир, это вы что ли? В такую рань!
- Подъём! Через 15 минут жду в столовой на завтраке.
- Господи!…
На следующем этаже всё повторяется у двери Карамазова-4. Почти слово в слово.
Я бодренько бегу назад в свой ДОС, вдыхая утренний германский воздух с привкусом химии.
Официантка ещё не успела принести мой заказ, как за столом появились мои старлеи с недовольным видом. Карамазов-2 не скрывал своего недовольства:
- Ну, зачем вы нас так рано подняли? В столовой никого ещё нет из лётчиков.
- Не рано. Зато на построение не опоздаете. Как порядочные офицеры за 5 минут займёте своё место в строю.
- Полчаса можно было ещё подрыхнуть.
Карамазов-4 иронически улыбался, мол, посмотрим на сколько командира хватит будильником работать.
Первый раз я стал в строй эскадрильи со спокойной душой: мои подчинённые сегодня точно не опоздают.
В обеденный перерыв я их домой не отпустил, а повёл на учебную базу. Мы втроем пришли в класс занятий, который был пуст.
- Ну, вот, - опять заныл ведомый, - никого нет, одни мы, как дураки.
- Не дураки, а порядочные офицеры. Прибыли в класс за 5 минут до занятий.
- Можно было бы успеть прилечь дома… 5 минут до занятий, а никого нет. Где остальные порядочные офицеры?
- Давайте лучше посмотрим кто, из этих отсутствующих, зайдёт после руководителя занятий. Как вы это периодически демонстрируете.
- И сколько вы намереваетесь работать будильником? - иронически спросил у меня Карамазов-4.
- Не знаю…
Класс быстро заполнился лётчиками. Руководитель появился вовремя. Когда офицеры после команды сели, я посмотрел на своих старлеев:
- Ну, видите? Никто не опоздал. И вы не опоздали. Молодцы!
Карамазовы помрачнели ещё больше.
Через неделю моих периодических утренних пробежек к ДОСу старлеев, один бдительный офицер из нашего дома спросил у меня таинственным голосом:
- А куда это ты по утрам бегаешь? Стадион у тебя в другой стороне… Бабёнку завёл что ли?
- Будильником работаю.
- Каким ещё будильником?
- Братьев Карамазовых бегаю будить, чтобы они не опоздали на построение.
- Тьфу! Всю интригу поломал. Я уж подумал, что бабёнку…
На следующий день после этого разговора меня остановил замкомэска из другой эскадрильи Витя Акишин:
- А правда, что ты по утрам бегаешь своих лётчиков будить?
- Правда, - сознался я, - надоело за их опоздания дыни получать.
- Ну, Толя, ты даешь! Сколько служу, а такого ещё не слышал, - майор удивлённо покрутил головой и пошёл своей дорогой.
В этот же день майор Котик, а он был ведомым Акишина, нашёл какой-то повод и во всеуслышание посмеялся над моими старлеями. А произошло это в общем классе перед полковым контролем готовности, замкомполка уже сидел за столом, изучал Тетрадь контроля готовности.
Так о моей работе будильником узнали все лётчики полка. Даже замкомполка Баранов оторвался от чтения, сделал на меня глаза — так смотреть умел только он — и поинтересовался с ехидцей:
- И как ты, командир, это… до такой жизни дошёл?
- Вот, дошёл, товарищ гвардии подполковник...
- Ну-ну! Бегай, хоть тебе... это… польза для здоровья будет.
Из лётчиков только ленивый не поиздевался над моими старлеями. Неделю Карамазовы отбивались от насмешек, а я продолжал работать будильником. Когда рассказы про мой педагогический приём стали выходить за пределы лётного коллектива, старлеи взмолились:
- Товарищ командир, хватит нас позорить! Техники уже над нами издеваются, жёны косятся из-за ваших утренних звонков в дверь.
- Парни, я никого не позорю. Забочусь только о себе любимом, чтобы не получать втыки от начальников за опоздание подчинённых. Это мне позорно дыни за вас получать. Над вами только хихикают, а мне - по тыкве начальники каждый раз стучат.
- Мы больше не будем опаздывать. Только прекратите к нам бегать по утрам.
- Ладно. Как скажете. Возобновить это я в любой момент смогу.
Удивительно, но старлеи перестали опаздывать. Как бабушка отшептала! Я на такое, конечно, не рассчитывал и, по привычке, некоторое время напрягался перед утренним построением. Даже начальник штаба полка поначалу, после доклада нашего комэски, выискивал взглядом моё звено и, обнаружив старлеев на своём месте в строю, удивлённо поднимал брови.
Одним поводом унижать меня перед личным составом у командира полка стало меньше. И то — хлеб!