(из сборника "Запретные повести")
3 года назад, когда главный Хозяин страны ещё выговаривал все буквы и произносил не "многосисесьный" народ, а "многотысячный", мог выпить за вечер больше литра спиртного и, не теряя памяти, рассказывать анекдоты "про баб", так вот, в то счастливое и особенно пьяное лето, он вызвал к себе в Кремль не кого-нибудь, чтобы назначить на пост, который занимал в молодости сам, а земляка, причём "своего в доску". И почти назначив уже - дело было в подмосковном лесу, с коньяком и, "пострадавшим" по глупости, молодым осетром, царство ему небесное - добродушно пошутил:
- Ну, шо, Василий Мартынович! Решили вот поставить тебя на должность прямо-таки короля, по теперешним временам не меньше! Если объединить вместе Данию, Бельгию и Голландию, - продолжал он привычно "гэкать" и тоже говорить "шо" вместо "что" - это и будет область твоей власти. Никита у нас - всё разъединял. Министерства - на совнархозы. Обкомы - на сельские и городские. А мы - решили, наоборот: будем всё укрупнять. Вот. Там у тебя, считай, половина нашей металлургии в подчинении. Несколько больших городов. Справишься?
Было ему тогда 50. Скрывая детскую радость, он согласился, и выехал в свою вотчину в тот же день. А на другой уже знакомился с доставшимися в наследство кадрами. В личном окружении, связанном непосредственно с его приёмной, намечались кое-какие перемены. Возле него должны были сидеть только "свои люди", преданные душой и телом. А потому хотел заменить и худющего личного секретаря, Епифанова. Но, при расставании с ним, произошёл необычный разговор. Начал его Епифанов:
- Василий Мартынович, а ведь вы берёте к себе в референты не того человека, который вам нужен.
- Как это, не того?
Епифанов пришёл к нему в кабинет с заявлением "по собственному", уже готов был ему подписать, и нате!
- Вы - берёте Голобородько?
- Ну й шо?
- Возьмите лучше Десятерика. Не пожалеете.
- А чем, той, не устраивает тебя Голобородько? - Изумлённый, даже оторвался от его заявления. Странной была и стрижка у человека - спереди "ёж", как у Керенского, а дальше - лысина.
- Мне - что? Я ухожу, - спокойно ответил "ёж". - Вам с ним работать.
- А почему я должен тебе, той, верить?
Смотрел на элегантного хлыща даже с интересом: не встречал таких самоуверенных. Слыхал уже о нём: "Жук"! Где-то работал раньше адвокатом. В Киеве, кажется. Но... сделал потом длинную рокировку оттуда: поменялся шикарными квартирами с каким-то подпольным королём бизнеса, и очутился здесь. Да не где-нибудь вынырнул, а сразу в обкоме партии. Говорили, дал "самому первому" на лапу. Не стеснялся вот и перед ним, спросил, как ни в чём не бывало:
- Разрешите присесть?
- Ну, шо ж, садись, послухаю тебя. Ты, говорят, гусь! - бесцеремонно пошутил и сам.
- Я - не гусь, Василий Мартынович, - спокойно заметил Епифанов, садясь и нахально закуривая. - Гусей, как известно, кушают.
- А тебя шо ж, нельзя?
- Меня - нельзя. На мне много старых колючек, - всё так же спокойно отвечал Епифанов. Только сигарета, которую он достал, чуть приметно подрагивала в пальцах - волновался. Но это - внутри, наружу не выходило. Школа!
- Ну ладно. Рассказуй, шо имеешь против Голобородьки?
- Ничего не имею. Человек он неглупый, и как бывший газетчик сможет, конечно, писать для вас общие доклады. Но ведь работа референта - не только писание таких докладов.
Усмехнулся, слушая доводы "гуся".
- А шо ж он, решения за меня должен, той, принимать?
- Нет, Василий Мартынович, немножко не так. Хотите, расскажу, что это за работа?
- Излагай, - кивнул ему. - Время у меня пока есть. Люблю, той, любопытных послухать.
- Я - не любопытный, Василий Мартынович, - холодно возразил Епифанов. - Любопытных держат в цирке. А вот, трезво смотрящих на жизнь и знающих, что делать, не так уж много. Да вы это и сами понимаете.
- Верно, болтунов много, - подтвердил ему, добрея.
- Возьмёте Голобородько, одним болтуном станет больше, - напомнил Епифанов, возвращая разговор в нужное ему русло. - У человека - нет своей точки зрения. Он - привык работать по принципу: чего хочет начальство, как ему угодить? Много ли в этом проку? Всё время он будет ориентироваться на вас: что вы думаете по тому или другому вопросу? Вот и придётся думать... вам всегда самому. Да ещё разжёвывать и ему, чего хотите. А он - будет только добросовестно это записывать и выдавать потом... вам же. Устраивает вас такое?
- Нет.
- Тем более, что и сами вы... тоже не всегда будете знать, как правильно вам поступить или что-то оценить.
- Это, почему же? - Даже побагровел, помнится. А Епифанов лишь коротко взглянул и продолжал без смущения:
- Будем откровенны, Василий Мартынович. Что постыдного в том, допустим, что историк - не смыслит в металлургии? Или металлург - в сельском хозяйстве. Вы, кажется, биолог по образованию? Много вы понимаете в горном деле?
- Ну, кое-шо пойнимаю. Ты гоори конкретно, шо тебя, той, интересует?
- Для принятия толкового, обоснованного решения - например, по вопросу добычи руды на шахте - знать "кое-что", согласитесь, маловато. Придётся либо консультироваться со специалистом и верить ему на слово, либо принимать скоропалительное решение и делать вид, что компетентен во всём. И скоро все поймут, что компетентности - нет. А тогда... начнут обманывать.
- Шо же ты предлагаешь?
- Толкового референта. - Епифанов чуть приметно улыбнулся.
- А он - шо же? Бог, по-твоему.
- Нет, человек. Вот мы и подошли к вопросу: что за работа у референта. - Епифанов оживился. - Референт должен не угождать, а решать всё по-деловому! Он знакомится с возникшей проблемой. Находит по ней несколько толковых специалистов. Для этого он должен знать все лучшие кадры города! Лучшие - не по партийной шкале оценок, а по существу. Не впадая в демагогический обман. Так вот, он даёт этим специалистам задание по рассматриваемому вопросу. А потом выслушивает их по очереди и забирает их записки. Теперь ему ясно, как надо решить вопрос. Затем он коротко излагает суть решения вам, а не вы ему! И вы - вооружённый знанием - идёте решать его на совещании, которое сами же назначили в соответствующем отделе. И задаёте там компетентные вопросы! Вступаете в деловой разговор! И выслушав всех, выносите решение, от которого они будут изумлены! Вас начнут уважать, и... никогда не посмеют втирать вам очки!
- А неплохо, той, придумал! - восхитился тогда, проникаясь к Епифанову неподдельным интересом.
- Не мной это придумано, - вяло заметил референт. - Придумано до нас. Нам - надо только следовать. Поэтому нужен такой референт, который бы...
- Постой, - перебил его, - не пойму я тибя. Зачем же ж ты, той, предлагаешь мине этого... как его... Десятерика, а не себя?
- А я... уже предложил, - невозмутимо сказал Епифанов. - Только что.
- А й верно: предложил! От, сукин кот! Узял, и показал товар лицом. - Стало смешно. Не удержался и расхохотался.
Референт улыбнулся тоже:
- А если бы я это сделал по-другому? Стали бы вы меня слушать? - Бледные губы его дрогнули и снова плотно сомкнулись.
- Не, нэ став бы, - весело признался ему. - Я тебя, той, выгнав бы.
- Я это сразу понял. Но хитрить не хочу: вы спросили, я... честно признался.
- Молодец, шо не хитришь. Со мной хитрить бесполезно. Я тебе, той, всё равно бы не поверил.
- А вы и сейчас не верите.
- От, сукин кот, а! Ты шо ж, усех наскрозь видишь?
- Опыт, - скромно заметил Епифанов.
- Шо ж я тибе? Дурак, шобы сразу верить. Я - тоже жызинь знаю. Есть опыт и в меня.
- Тогда дослушайте до конца. Может, поверите.
- Ну, давай-давай, слухаю. Излагай.
- Вы в гениев верите? - спросил Епифанов серьёзно.
- Та чёрт их знает, - добродушно пожал плечами. - Вроде и той считается гением, и третий, и десятый.
- Правильно, гениев - единицы. Остальные люди - примерно одинаковы, и об этом не надо забывать, чтобы не впадать в ошибки при назначениях. Тут всё заключается в том, что каждый претендент на выдвижение старается напустить на себя этакую исключительность. Показать, что он всё знает, всё умеет. На самом же деле, любой доктор наук - такой же человек, как и другие. А бывает, что и глупее, и для практической работы совсем не годится.
- Ты это к чему? - не понял было его.
- К тому, что любого человека можно заменить другим. Без особенного ущерба для дела. И чем чаще вы будете менять сотрудников, тем будет спокойнее. Меньше интриг, подкопов. Пусть выясняют собственные отношения. Занимаются конкуренцией. А потом - менять! 100 лет возле вас будет спокойно.
- А как это называется, ты знаешь? - Нарочно уставился на него своим придавливающим взглядом.
- Знаю. Но ведь это - только слова. Суть от них не меняется.
- Й ты хочешь, после этого, быть рехверентом?
- Да. Потому, что референт должен быть человеком, говорящим вам одну правду! Какая бы ни была. Ибо остальные... будут вас лишь хвалить, и всё вам врать.
- Так, - сказал, отваливаясь на спинку кресла и внимательно разглядывая его. - И какая ж издесь твоя выгода? За шо ты будешь мине отаким преданным?
- У меня есть расчёт. Пока целы вы, целым останусь и я. Буду откровенен. Жизнь - с почётом. Приличный оклад, ежегодная путёвка на курорт, женщины. Кто от такого откажется?
- А если й ты вступиш у интрыгу? Ну, захочешь повышение, и тебе его пообещают. Другие.
- Исключено, - вздохнул Епифанов. - Куда мне повышаться? Сами посудите. В заведующие отделом? Ведь большего не предложат?
- Верно, не предложат.
- Значит, из ферзей... в пешки? Управлять отделом, бороться со своими конкурентами. Зачем мне это? Я же не дурак, Василий Мартыныч! Референт - всё знает, сам ведёт большую игру. Приобщён к такому столу, наконец, и... в пешки?
- Та-ак, - произнёс задумчиво. - Рация ф тибя, той, есть. Ну ладно. А шо ты ещё должен делать на своём месте? Только откровенно...
- Я с вами и так предельно откровенен, иначе ничего не выйдет, и тогда незачем огород городить.
- Ну й, язык же ф тибя! Так и чешешь.
- Практика, Василий Мартыныч. Референт должен уметь говорить! Иначе, какой же из него референт? И - должен быть в курсе всего, что творится вокруг. Я - не дам вам споткнуться. Вы будете предупреждены о каждом бугорке, о каждой ямке на вашем пути. А для того, чтобы понимать, что делать, а чего не делать, вы... должны знать только правду! Зачем вам лишний подхалим? Вам - нужен человек дела!
- Да-а, ты - любопытный мужик!
- Я - циник, если выражаться высоким стилем нашей благородной интеллигенции, - устало сказал Епифанов. - Но! Я из тех циников, которые понимают смысл в обеспеченной жизни. И дорожат ею. А не красивыми словами о совести. Жизнь, как известно, у человека одна. А красивые слова мы говорим, когда не можем устроиться жить в своё удовольствие. Как только такая возможность появляется, сразу все утешительные слова по` боку, и каждый начинает жить так же, как и мы с вами, руководствуясь теми же принципами. Если не дурак, конечно.
- В Островского про жизинь шо-то не так, по-моему, - заметил этому цинику. - Шо ж он, дурак был?
- Нет, не дурак, - морщась обиделся Епифанов. - Больной человек. Смертельно больной. Что же ему, кроме слов, оставалось? Когда не нужны уже ни женщины, ни деньги. Плюс идейный фанатизм.
- Так. Значить, все люди, той, одинаковые? Если не больные и не фанатики? Я тебя правильно пойнял?
- Совершенно верно.
- Ладно. Говори тогда, шо думаешь обо мне?
- Василий Мартыныч! - воскликнул Епифанов, вскакивая. - Так не договаривались! Это не та правда, которая вам нужна и о которой я вам говорил. Ну, у вас... тяжёлый характер, который часто руководит вами. Надо, чтобы наоборот. Но дело же - не в этом. Я говорил вам, что не буду подхалимом. Но я же не говорил, что буду хамом. Вы - человек от природы умный, и для меня это главное. Остальное приложится, было бы желание.
- Ну, шо ещё? Говори, не бойсь.
Видно, Епифанов, собака, уже знал, что секретарь обкома украинец по национальности, но родную речь сильно подзабыл и говорит всегда по-русски. А "русский" у него, как заявила жена: дикая смесь из двух языков. Выходило не по-русски и не по-украински. Епифанов мог бы и промолчать о таком "недостатке", этот недостаток в обкоме был почти у всех. Но нет, хамлюга, не промолчал:
- Вам, Василий Мартыныч, надо бы поправить произношение. Неудобно, когда секретарь обкома и...
Пришлось оборвать:
- Ладно. Когда шо важное или перед народом с трибуны, я, той, по бумажке читаю. А там усё правильно. В Москве от таких, как я, требуется одно: шоб поднимал руку "за". Або, той, шпарь по бумажке. Которую ты ж мине й составишь. Та Ильич же ж там й сам такой. Шо ещё? - И помрачнев, признался: - 50 мине. Позно вже, той, переучиваться.
Епифанов развёл руки:
- Всё. Разве что... не помешало бы вам запомнить одну истину. В жизни никто и никого не любит. Все любят только себя. И живут тоже: для себя. Поэтому никогда не стоит укорять себя за... ну... "непартийность", что ли. Назовём это так. Забота о благе народа и прочее...
Мрачно задумался тогда. Всё так просто. А ошеломило, как открытие. Действительно ведь, никто его не любит. В том числе и жена. Разве что в молодости. Действительно, все обманывают. Все живут для себя, так устроена жизнь. Почему же тогда все хотят справедливости и любви от него? Да он им и сам лишь на словах про справедливость. На словах все правильные коммунисты. А на деле каждому наплевать на всех. И ему тоже.
- Ну, от шо, - проговорил, наконец. - Я тебя беру. Пойнял?
- Понял. - Епифанов просветлел, но виду не подал. И чтобы избежать, вероятно, каких бы то ни было недоразумений в будущем, сказал: - Но я согласен работать с вами при одном условии...
- Говори, каком? - перебил его. Будет он тут ещё условия ставить!
- Мы с вами не должны прятаться друг от друга за красивыми словами. И обижаться - тоже.
- Та шо тебе дались эти слова?
- Прошу дослушать, Василий Мартыныч, это важно. Тут не в словах суть, - продолжал Епифанов, торопясь. - Мы должны забыть, что у нас разные чины. Должны поступать оба, как бесстрастные машины, без эмоций. Только так у нас дело пойдёт. Сможете вы считать меня равным себе? Как человека.
- Ручаться не буду, потому шо не знаю, - откровенно признался ему. - Ты ж сам сказал, шо в миня, той... характер на первом плане.
Сдерживаясь, Епифанов проговорил:
- Неужели это так трудно понять? Вы же ничем не лучше других, если по-честному. Ну, вам повезло: ваша жизнь сложилась так, что вы стали секретарём обкома. А я референтом. А есть люди, куда талантливее нас с вами! Но курс правительства направлен сейчас не на них. А на таких, как вы. С крепкой рукой, вожжами. При чём же тут какие-то особенные заслуги? Не обольщайтесь. "Яркую, глубокую речь", которую произносит секретарь, а потом все её хвалят как гениальную, пишут референты, а не секретари. И ничего там гениального нет, обыкновенные слова. Для слов нужны референты. А для руководства - там понимают это! - Епифанов указал пальцем на потолок, - нужны решительные люди. Вот вас и поставили. И думаю, курс этот ещё долго не изменится. Слишком мы заврались во всём. И потому развелось много недовольных. Чтобы удержать теперь вожжи, нужны молотки, а не вежливые демократы. Короче, каждый должен делать то, что умеет.
- Шо ж, по-твоему, там не верют уже у то, шо сами ж говорят?
Епифанов усмехнулся.
- Верят. Пока говорят. А за собой, разве вы не замечали такого? - Он прямо светился от удовольствия, любуясь чужим минутным смущением. И продолжал: - Неужто никогда не было? Не поверю. В каждом человеке живёт ещё и артист. А подхалимы - когда хорошая игра - хлопают и твердят про гениальность. Как тут не поверить?!
Молчал, не зная, что ему на это сказать. Может, не брать? Уж больно умён!
- Ну, так как, Василий Мартыныч? - напомнил референт о своём условии.
- Приступай, - коротко сказал ему. Поднялся и, больше не глядя на него, добавил тоном, будто говорили они тут о текущем и ясном для обоих деле: - Думаю, шо сработаемся. Я пойнял тебя, ты - миня...
Так и остался этот Епифанов с тех пор при нём. Потом, когда начал собирать с миллионеров дань, вообще вошёл в полное доверие: деньги - это великая сила! Плюс никогда не лгал. Многому научил. И область считалась в верхах на хорошем месте. Вот только характера ему он не исправил - природа оказалась сильнее. Зато узнал от него, что любого ответственного партработника можно без особых усилий заставить написать на своего сослуживца заведомо подлый донос. Лишь намекни, в ложке воды утопят друг друга. Правда и кривда, белое и чёрное для этих людей были вещами абстрактными. Конкретным было всегда личное благополучие. Бесплатная путёвка на курорт. Спецотоваривание. Продукты из колхозов задаром. Даже бесплатное посещение театра. Мелочь, казалось бы, а не отказывались. И вот таких, фактических хозяев жизни, в стране тысячи. Лживых, продажных. Хочешь ими править, не доверяй! Изредка печатай в газетах "разоблачительные" статейки про тех, кто уже попался. На взяточничестве или воровстве. От факта оглашения всё равно уже не уйти. Однако народ, который за всё платит, а сам получает копейки, будет думать: есть демократия, есть критика, есть и наказания.
Взято отсюда