В прошлом году тоже была зима. На окнах лед и узоры, какие-то таинственные леса, папоротники, ничегошеньки не видно. И я так же сидела дома, потому что мама строго-настрого наказала не выходить на мороз. Вдруг кто-то стукнул калиткой, потом кухонной дверью — Люда: «Пойдем ко мне! А, не можешь... Ну, Римма с Ниной сюда придут, я их уже позвала».
Во что же мы будем играть? Я вытаскиваю из угла все свое богатство: плюшевого мишку, целлулоидного голыша с большой головой, серого слона с красной попоной на спине, любимую куклу Катю с немножко отбитым носом. Достаю из коробки кукольную посуду — мне ее мама до войны привезла, когда в город на экзамены ездила.
— Подожди-подожди, — говорит Люда. — Это что у тебя за коробка? Дай-ка ее сюда. Ой, да тут что-то сладкое было!
И мы начинаем из углов длинной нарядной коробки выковыривать крошки: Люда — с одной стороны, я — с другой.
— Вспомнила! Папа давно еще вафли привозил. А мама мне коробку отдала, под кукольную посуду.
До чего же вкусно пахнет от коробки! Сто лет сладкого не ела! Я лижу палец и опять сую его в коробку, но крошек больше нет. Мы с Людой вздыхаем: мало! А без Люды я вообще бы не догадалась заглянуть в уголки и под картон на донышке.
Римма с Ниной раздеваются в прихожей. У Риммы красное пальто, у Нины — синее. Римма из пальто уже выросла, рукава короткие, и смешно висят замерзшие, красные от мороза руки.
— Гусиные лапы,— ворчит моя няня Дуня, помогая девочкам раздеться.— Скажи бабушке, чтобы варежки надвязала. А то, дак, давай я надвяжу.
— Спасибо,— говорит вежливая Римма. Она входит в комнату и сразу смотрит на часы:
— Нас бабушка на два часа отпустила. Как играть будем?
— Вот, — показываю я на кукол.
— Я в куклы не хочу,— капризничает Нина. Она самая младшая из нас и, если честно, — самая красивая: у нее большие темные глаза, темные брови, темная челка над бровями. Римма как старшая ей всегда и во всем уступает, и нам приходится уступать — куда ж эту Нину-картину денешь, она будет все два часа канючить и самую хорошую игру испортит.
— Я придумала! — Люда тащит стул и кладет его на бок. — Будем играть в поезд, а куклы, мишка и слон — пассажиры.
Мы пристраиваем стулья один за другим, я бегу на кухню и волоку оттуда табуретки.
— Их тоже на бок, это будут грузовые вагоны.
Мы до того увлечены, что не замечаем, как неожиданно рано приходит с работы мама. За ней из кухни идет няня:
— Надь, — виновато говорит она, — я им разрешила тут поиграть. Если тебе невмоготу — они домой пойдут.
— Пусть играют, — тихо отвечает мама. — У меня, девочки, мигрень, — объясняет она, — еле на приеме высидела... Я, Лида, лягу, а ты двери в спальню закрой и грелку дай.
Я закрываю узкие половинки белой двустворчатой двери. Няня горестно смотрит, жалея маму, и велит нам не шуметь.
— Что поделать, — говорит она, — питания нету, а на работу кажный день надо, с утра и до вечера, вот и болит голова-то. Давай грелку налью, у меня как раз самовар скипел.
Моя няня неспроста жалеет маму, она и с ней успела понянчиться, когда мама была маленькая. Теперь мы с девочками, усаживая на поезд кукол, разговариваем только шепотом. Одна Нина ничего не понимает, то стул уронила, то громко возмущается: видите ли, моя Катя мешает слону, ему места мало. А он и сидеть не может и стоять не хочет на своих четырех ногах. Мы с Риммой дружно шипим на Нинку, а Люда забирает слона и решительно кладет на заднюю табуретку: «Ах, так! Слонов вообще возят в грузовых вагонах. Пусть спит всю дорогу!».
Из нас четверых на поезде по железной дороге ездила только Люда, летом к бабушке в город Шкафт. «В шкап она ездила»,— говорит, смеясь, моя няня. Мы от станции далеко живем, но однажды в ясный летний день позвала меня няня на пригорок возле дома и стала показывать рукой на темную далекую полоску, где земля с небом сходится: «Видишь? Там за речкой под горой большое поле, за полем — лес, а над лесом-то, смотри хорошенько, дымок! Видишь? Это поезд идет! Впереди паровоз дым пускает и кричит, как оглашенный. Нам уж этого не слыхать, а вот дымок сегодня увидели». И мы обе с няней радовались и смеялись — такой подарок нам этот ясный день принес. Я потом девочкам рассказывала, что видела, как дымок над лесом двигался, а они не верили.
Еще про железную дорогу я знаю вот что: там станция есть, называется Вешкайма. Но я, когда была маленькая, звала ее Мешкайма, так понятнее: туда осенью по шоссе мимо нашей улицы идут и идут грузовые машины с мешками наверху, мама объясняла — зерно сдавать везут.
Но Люда-то сама ездила на поезде, она, конечно, больше нас знает про железную дорогу, и мы ее слушаемся. Вот она говорит:
— Нужен портрет Сталина. На паровозе спереди всегда Сталин нарисован. У вас есть портрет?
— Конечно, есть!
Я подаю Люде газету со Сталиным на первой странице — не подходит. Приношу книгу с фотографиями — Люда возмущается:
— Что ли в рамке портрета нет? Как вы живете?!
— Зато у нас вот какой Сталин есть! — И я торжествующе показываю на письменный стол, где по одну сторону чернильного прибора стоит бюст Ленина, а по другую — Сталина.
— Так давай сюда скорее! Мы его спереди поставим.
— Подожди, надо у мамы спросить.
Я топчусь возле маминой двери: вдруг она уснула? Заглядываю в щелку и шепотом зову:
— Ма-ам, мама!
— Чего тебе?
— Можно Сталина взять с папиного стола?
— Можно.
На радостях я двумя руками хватаю легонького Сталина, поворачиваюсь, хочу поторопиться и... своим подшитым валенком спотыкаюсь о стул.
— Мама!!! — кричу я в ужасе, и, забыв обо всем на свете, влетаю к ней в спальню. — Мама!!! Я Сталина разбила!!! Мама! Что делать?!
Мое горе так велико, оно сейчас главнее и сильнее всего на свете! Главнее нашей игры, главнее даже маминой мигрени! После того, что я наделала, — ни жить, ни быть, и нет мне никакой пощады!!!
Мама молчит, а потом вдруг спокойно спрашивает:
— Вдребезги?
— Вдребезги, — тихим эхом отзываюсь я.
— Возьми веник, смети осколки в совок и выкинь в поганое ведро.
— Как в поганое?!
— Ну куда ж еще? Дуня потом вынесет. А девочкам, наверное, уже домой пора.
Все это мама произносит медленно, не открывая глаз. Опустив голову, бреду, ни на кого не глядя, в большую комнату. Девочки уже поставили стулья вокруг стола и идут одеваться в прихожую.
— До свидания. Не очень переживай, — дотрагивается до моей руки добрая Римма.
Возвращается со двора няня с пустым поганым ведром.
— И-эх, холодно! К вечеру-то еще подмораживат.
— Нянь, а, нянь, я ведь нечаянно,— ищу сочувствия у моей всегдашней утешительницы.
— Ясно дело, не нарошно. Ты вот что: чисть зубы да ступай сегодня спать пораньше. И ни об чем не думай. Утро вечера мудренее!
...В этот вечер я не могу заснуть и ворочаюсь с боку на бок дольше обычного. Мне стыдно-престыдно и очень жалко бюст — такой красивый был. Я даю себе честное слово: как только вырасту и заработаю деньги, то первым делом куплю в «Когизе» (так называется магазин на базаре) точно такой же бюст, и снова будет Сталин стоять как ни в чем не бывало на папином столе. Потом я обязательно куплю маме красивую вишневую вазу, которую я разбила в прошлом году: впихивала в нее букет сирени. А еще я накуплю много-много электрических лампочек вместо той, за которую мама ругала меня больше, чем за свою любимую вишневую вазу.
Темно в нашем доме, ночь. Наконец-то уснула измученная мигренью мама. В другой комнате кряхтит и покашливает старенькая няня. Мои родные люди. Они рядом со мной. Они знают, что я не нарочно, я неча-а-а... Но тут я начинаю зевать, зевать... и засыпаю до утра. Утро, как говорит няня, вечера мудренее.
* * *
Разве могла я знать тогда, в 1942 году, как близко мы с мамой и няней были от большой беды, если не сказать хуже? И по-настоящему я испугалась лишь много-много лет спустя, наткнувшись в архиве на документы того же самого времени.
Случилось это в другой области, в другом поселке, с другими людьми. Мальчишка лет четырнадцати принес в класс рогатку и стрелял «пульками» — жеваной бумагой, куда ни попадя. И надо было случиться несчастью — попал в портрет Сталина, висевший над классной доской. Закачался портрет (может, плохо укреплен был на стене?), да и рухнул! Стекло, конечно, вдребезги, ябеды в учительскую кинулись.
Пришел директор, велел все убрать, а назавтра на том же месте висел новый портрет вождя — директор оказался запасливым человеком. Но дело на этом не закончилось. Полуграмотная, но очень активная женщина, мать одной из учениц, узнав от дочки о происшествии, накатала донос в райком партии. Дескать, директор покрывает хулигана, который умышленно (!) стрелял в товарища Сталина, а это же «политическое дело!». Конечно, директор вызывал хулигана к себе в кабинет, якобы на беседу. Но ни на пионерском сборе, ни на комсомольском собрании «вопрос не поставил и не дал политической оценки преступлению». И пошло, и поехало! Затаскали директора: то в районо, то на бюро в райком партии, то к следователю НКВД. Все грехи припомнили. И кончилось тем, что старый учитель слег с сердечным приступом. А мальчишку выгнали из школы...
А мы-то, мы-то — осколки бюста «самого товарища Сталина» в ПОГАНОЕ ведро!!! Тоже «политическое дело»! Как хорошо, что мои подружки Люда, Римма, Нина и их мамы были нормальные люди.
Воспоминания Лидии Витальевны Мишлановой опубликованы в книге "Детство. Военное, обыкновенное..." (Пермь,2010).
Вы можете почитать их на нашем канале:
Лидия Мишланова. Детство. Военное, обыкновенное...
Лидия Мишланова. Что такое цаги?
Пишите свои впечатления, воспоминания, отзывы!