Языков в мире множество, и повсеместно в среде филологов ведутся споры о том, причислять в ту или иную категорию тот или иной язык или не причислять, является ли какое-либо наречие языком или нет, что есть искусственный язык, и о прочих вещах, необходимых для классификации и анализа лингвем, коими и являются языки. Об одном из таких вопросов, а именно о языковой категоризации, размышляет Хосе Луис Борхес в своих эссе «Тлён. Укбар. Орбис Терциус», «Фунес, чудо памяти» и «Сообщение Броуди». В данной работе я попытаюсь интерпретировать проблему языковой категоризации, используя исходные материалы, статьи и собственные размышления.
Первый объект анализа – эссе-рассказ Борхеса «Тлён. Укбар. Орбис Терциус». В нем описана история автора и его знакомого, заметивших в одном из переизданий энциклопедического словаря лишние страницы, на которых нашлось описание вымышленной страны Тлён. Друзей заинтересовала страна, и они потратили немалое время на поиск информации о ее жителях, ее флоре и фауне, и, что самое важное, о ее языке.
Жители Тлёна, как и подобает вымышленным обитателям вымышленного мира, придерживаются крайней формы субъективного идеализма, то есть воспринимают мир не как «собрание предметов в пространстве, но пестрый ряд отдельных поступков». В одном из вымышленных языков Тлёна нет существительных, а самыми частыми частями речи являются безличные глаголы с определениями в виде односложных суффиксов или префиксов с наречным значением". Борхес приводит фразу «хлёр у фанг аксаксаксас млё» — «луна поднялась над рекой» или, переводя слово за словом, «вверх над постоянным течь залунело»". В другом языке Тлёна «первичной клеткой» является не глагол, а односложное прилагательное. Существительное же образуется путем накопления прилагательных – жители не говорят «луна», но «воздушно-круглое на нежно-оранжевом», в чем угадывается не только сам объект и свойства, которыми он наделен, но и его статус, местонахождение, цель, в конце концов.
В мире, где в языках нет существительных или они образуются путём сочетания других частей речи по прихоти говорящего, мире, где нет объектов как таковых, невозможно и возникновение большинства направлений западной философии. Без существительных — основы суждений — осмысление очевидных знаний невозможно. Если один и тот же объект воспринимается в различные моменты времени как различные объекты, то невозможно применение принципов индукции для осмысления знаний на основе опыта. Тлён является миром субъективного идеализма, с одним важным исключением — в этом мире нет вездесущего Божества, воспринимающего мир и обеспечивающего единообразность вселенной. Бесконечно меняющийся мир Тлёна привлекает людей с игривым склоном ума, «прозрачные тигры и кровавые башни» восхищают обывателей, но при этом принятие мировосприятия жителей Тлёна требует отказа от большей части положений, которые считаются само собой разумеющимися.
Подобное языкообразование позволяет человеку максимально точно передавать желаемое, жертвуя символистичностью и краткостью. Несмотря на это, подобные ограничения приводят к ограниченности мировоззрения и осмысления.
«Фунес, чудо памяти» — рассказ Борхеса о человеке, который обладал способностью помнить всё, и никогда не забывать. Этот рассказ — своего рода квинтэссенция фантазии на тему того, как это на самом деле — помнить всё. Далее цитирую отрывок.
«Он сказал мне, что до того дождливого вечера, когда его сбросил белый жеребец, он был таким же, как все смертные: слепым, глухим, пустоголовым, беспамятным. Девятнадцать лет он прожил как во сне: он смотрел и не видел, слушал и не слышал, все забывал, почти все. Упав с коня, он потерял сознание; когда же пришел в себя, восприятие окружающего было почти невыносимым — настолько оно стало богатым и отчетливым, но также ожили самые давние и самые незначительные воспоминания. Немного спустя он узнал, что его парализовало. Этот факт почти не взволновал его. Он решил (почувствовал), что неподвижность — ничтожная плата. Теперь его восприятие и память были безошибочны.
Мы с одного взгляда видим три рюмки на столе, Фунес видел все лозы, листья и ягоды на виноградном кусте. Он знал формы южных облаков на рассвете тридцатого апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года и мог мысленно сравнить их с прожилками на книжных листах из испанской бумажной массы, на которые взглянул один раз, и с узором пены под веслом на Рио-Негро в канун сражения под Кебрачо. Воспоминания эти были непростыми — каждый зрительный образ сопровождался ощущениями мускульными, тепловыми и т.п. Он мог восстановить все свои сны, все дремотные видения. Два или три раза он воскрешал в памяти по целому дню; при этом у него не было ни малейших сомнений, только каждое такое воспроизведение требовало тоже целого дня. Он сказал мне: «У меня больше воспоминаний, чем было у всех людей в мире, с тех пор как мир стоит». И еще: «Мои сны — все равно что ваше бодрствование». И еще, уже на рассвете: «Моя память, приятель, — все равно что сточная канава».
Он сказал мне, что в 1886 году придумал оригинальную систему нумерации и что в течение немногих дней перешел за двадцать четыре тысячи. Он ее не записывал, так как то, что он хоть раз подумал, уже не стиралось в памяти. Первым стимулом к этому послужила, если не ошибаюсь, досада, что для выражения «тридцать три песо» требуются две цифры или три слова, вместо одного слова или одной цифры. Этот нелепый принцип он решил применить и к другим числам. Вместо «семь тысяч тринадцать» он, например, говорил «Максимо Перес»; вместо «семь тысяч четырнадцать» — «железная дорога»; другие числа обозначались как «Луис Мелиан Лафинур», «Олимар», «сера», «трефи», «кит», «газ», «котел», «Наполеон», «Агустин де Ведиа». Вместо «пятьсот» он говорил «девять». Каждое слово имело особый знак, вроде клейма, последние большие числа были очень сложны… Я попытался объяснить ему, что этот набор бессвязных слов как раз нечто совершенно противоположное системе нумерации. Я сказал, что, говоря «365», мы называем три сотни, шесть десятков, пять единиц — делаем анализ, которого нет в его «числах», вроде «негр Тимотео» или «взбучка». Фунес меня не понимал или не хотел понять. В XVII веке Локк предположил (и отверг) возможность языка, в котором каждый отдельный предмет, каждый камень, каждая птица и каждая ветка имели бы собственное имя; Фунес тоже пытался придумать аналогичный язык, но отказался от него, найдя, что он будет слишком обобщенным, слишком двусмысленным.».
Герой этого рассказа, человек, помнивший абсолютно все, мыслил совершенно иначе, чем любой известный нам знакомый. В противоположность собственной невозможности двигаться, он осознанно проживал собственную жизнь, запоминая каждую её деталь; числа для него были образами людей и событий, каждое из которых он пережил, с каждым из которых был знаком лично. Из-за этого он не был способен к абстракции, анализу, обобщению. Его собственный язык имел над ним власть, блокируя его, ограничивая и не давая пути к разным языковым инструментам.
Третий текст, который я приведу, называется «Сообщение Броуди» и является переводом отрывка из «Тысячи и одной ночи» в котором описывается жизнь околопервобытного племени Йеху.
«Из всего народа Иеху только жрецы вызывали у меня интерес. Все остальные приписывали им способность обращать в муравья или черепаху любого, кого пожелают. Один субъект, почуяв мое недоверие, указал мне на муравейник, будто это могло служить доказательством. Память у Иеху отсутствует почти полностью; они говорят о бедах, причиненных нападениями леопардов, но не уверены, видели ли это они сами или их отцы, во сне или наяву. Жрецы памятью обладают, но в малой степени: вечером они могут припомнить только то, что происходило утром или накануне после полудня. Еще у них есть дар предвидения; они со спокойной уверенностью объявляют о том, что случится через десять или пятнадцать минут. Например, возвещают: "Мошка укусит меня в затылок" или: "Скоро мы услышим крик птицы. Сотни раз я был свидетелем проявления этого удивительного дара. Долго думал о нем. Мы знаем, что прошлое, настоящее и будущее — каждый пустяк и каж-Дая мелочь — запечатлены в пророческой памяти Бога, его вечности. И странно, что люди могут бесконечно Далеко смотреть назад, но отнюдь не вперед. Если я помню во всех подробностях стройный норвежский парусник, который видел, когда мне минуло четыре года, то почему меня должно удивлять, что кто-то способен предвидеть ближайшее будущее? С философской точки зрения память — не менее чудесная способность, чем предвидение. Завтрашний день более близок к нам, чем переход евреев через Чермное море, о чем мы тем не менее помним.»
В данном отрывке описываются мысленные способности жрецов данного племени, имевших намного большие привилегии, чем простой люд. Их язык - язык образов (когда они примечают, что кто-то недоволен, указывают на муравейник), их мысли так же образны и затеряны в памяти (они не уверены, происходило ли событие наяву), что происходит вследствие недостатка существительных в языке. Отсутствие оных ограничивает их способности к коммуникации и развитию, анализу, обобщению, сравнению и т.д.
Три приведенных текста являются примером влияния языка на человека и человека на язык – люди, описанные в каждом рассказе, ограниченны в своем мировоззрении и миропонимании, однако герой второго сам формирует свои образы и символы, сам решил мыслить так, как мыслил. Именно так категоризирует языки в своих произведениях великий аргентинский писатель и лингвист Хосе Луис Борхес.