Я потер их ладонями, поняв, что начинаю плакать, потом сломался и разревелся, как ребенок.Доктор Дэвидсон терпеливо ждал. Наконец, он спросил: — Ты в порядке?— Нет, — сказал я, но был в порядке. Я чувствовал облегчение тем, что наконец высказал это вслух. Словно освободился от большого давления, о котором не знал, пока не дал ему словесную форму. — Да, — сказал я, — я в полном порядке. Ну, немного лучше, в любом случае. Я не понимал, что живу с такой… виной.— Не просто виной, Джим. С гневом тоже. Ты носил свой гнев слишком долго, Джим, он стал чертой характера. Он часть тебя. Моя работа — помочь тебе преодолеть его. Если ты этого хочешь.Я обдумал это: — Не знаю. Иногда я думаю, мой гнев — все, что у меня осталось.— Может, оттого, что у тебя нет опыта в переживании такой же силы. Ты любил когда-нибудь?Я покачал головой.— Наверное, тебе надо бы подумать об этом, посмотреть, каким должен быть влюбленный. Мы можем поговорить об этом в следующий раз.— В следующий раз?— Если хочешь. Можешь вызвать меня в любое время, когда захочешь. Я здесь для этого.— О, я думал, что это одноразовый разговор.— Не то чтобы так…— О, — сказал я. И потом добавил: — Спасибо вам.29На обед был толстый бифштекс (слегка недожаренный), настоящее картофельное пюре, зеленый горошек (с растаявшим маслом), свежий салат (к зеленому супу) и шоколад. Вся моя любимая еда. Даже армейские интенданты не могут нанести чересчур большого ущерба хорошему бифштексу. Хотя пытались.Я беспокоился о Теде. Хотел бы я знать, где он и чего он теперь постигает. Или кого.Я был не способен оставаться с ним на уровне. И знал почему.Пол Джастроу сказал мне однажды — я не помнил спор, но запомнил оскорбление: — Эй, Маккарти — есть люди и есть гуси. Ты гусь. Хватит прикидываться человеком. Ты никого не обманешь. — Кто-то рядом засмеялся, так что всякий раз, когда Пол хотел развеселить, он поворачивался ко мне и начинал крякать, потом поворачивался к друзьям и объяснял: — С ним надо говорить на его языке, если хочешь, чтобы он понял.Я не понимал, почему он выбрал меня целью подобного унижения, пока много позже не увидел по TV одного комика, который делал то же самое с ничего не подозревающим зрителем. Это не было личным, он просто использовал парня — тот был тем, кого бьют резиновым цыпленком. А этот — когда падает… Пол имитировал этого комика. Может, он не рассматривал это личностно — просто как легкий способ развеселить. Но никто не разделил со мной шутку. Поэтому я не смеялся. И хотя я все понял теперь, в ретроспективе, все же это не смягчает боли. Я все еще чувствую ее, я все еще слышу смех.Кажется, более всего уязвляло, что я боялся — это может оказаться правдой.Я поглядел на полуоконченый бифштекс. Я хотел бы разделить еду с кем — нибудь. Нерадостно есть одному.Я оторвался от стола. Я больше не был голоден. Я не любил тратить еду попусту, но…… и тут я остановил себя и даже громко рассмеялся. Больше не было голодающих детей в Африке, в Индии, в Пакистане, или где-то еще! Никто нигде не голодал. Если было что-то хорошее в чуме — она покончила с мировым голодом. Не имело значения, оставлю я этот бифштекс недоеденным или нет. Теперь бифштексов хватало на всех. Бифштексы можно тратить! Понимать такое было жутковато.Все же оставлять что-нибудь в тарелке мне было не по себе. Старые привычки умирают с трудом. Если привык думать определенным образом, то продолжаешь думать так, даже когда так больше не имеет смысла думать?Хм.Я думал, как гусь? В самом деле? Я продолжал упорствовать в гусизме, потому что не знал, как поступать иначе? Это было очевидно для окружающих?Может, мне надо перестать быть собой на время и начать быть кем-нибудь еще — у кого не будет так много хлопот, как у меня.Я не был больше голоден.Для Ардженто с деловой точки зрения эта встреча была безрезультатной. Но это не меняло реальности, а она состояла в том, что именно Деллакроче остался стержневой силой всейсистемы . И сейчас, согласно версии Халлера, Самуэль Рутберг стремился заполнить нишу, которую Ардженто не хотел или не смог заполнить.— Для Фрэнка Ардженто, — сказал Слоэн, — такой шаг со стороны Самуэля Рутберга может означать объявление новой войны.— Фрэнк Ардженто абсолютно в курсе этой ситуации, Дэвид. Он попытался найти общий язык с Деллакроче. Не получилось. Кроме того, дела между нами и Деллакроче продвинулись не так далеко, как ты можешь представить. Они могли бы стать такими, если бы один из итальянских судей не сунул в них свой нос. — Халлер поскреб подбородок. — Тип, возомнивший себя богом, родиной и законом, по имени Карло Варци.— А вы что, и впрямь, не ожидали, что операция по слиянию еврейской мафии с итальянской и славянской может пройти незамеченной?— Нет, мы знали, что это будет невозможно. Но дело в том, что этот Варци копнул слишком глубоко, опасно глубоко. Он начал устанавливать каналы, индивидуализировать связи. Еще немного, и он установил бы весь механизм взаимодействия между Рутбергом и Деллакроче. Вот тогда-то на сцену вышел Апра.— Чтобы убрать Карло Варци.— Точно.— Но потом что-то пошло наперекосяк. Что случилось?— Кое-кто еще влез в это дело.— Кто?— Одна полицейская ищейка. Начальник Отдела убийств миланского управления полиции. Настоящий мастифф. По фамилии Каларно. Андреа Каларно.— Сицилиец?— Хуже, калабриец. Дон Франческо Деллакроче пытался уладить с ним дела. И все четыре раза его люди заканчивали на полке холодильника в морге. — Халлер сжал кулак. — Этот Каларно схватил Арпа. Я его ненавижу, сукина сына!Слоэн засмеялся.— Хреново, что не все носят на себе бирку с ценой, а, Майкл?— Будешь читать мне лекцию об этике?— Даже не подумаю. Такие, как мы, выбросили этику на помойку давным-давно.— Верно, — улыбнулся Халлер. — Но, по крайней мере, мы сделали это после того, как продали ее тому, кто выступил с лучшим предложением, тебе не кажется, Дэвид?— Проблема точки зрения.— То есть?— Люди, как этот полицейский Каларно из убывающей породы, но пока еще существующей. Они — последняя защита от таких типов, как ты и я. У них еще есть, за что сражаться. У них нет цены и они не хотят ее иметь. Они чистые воители.— О, избавь меня от балаганной метафизики. Мне даже показалось, что ты уважаешь этих сволочей.Майкл Халлер не успел среагировать, как оказался пригвожденным спиной к сырой стене.— Ты что о себе возомнил, мешок дерьма?— Слоэн!— Что ты знаешь о смерти? Что ты знаешь о том, что происходит в душе человека, убивающего другого человека, дерьмо!— Убери руки!— Люди, как Каларно, зарабатывают уважение собственной кровью, глядя в глаза смерти. Они не приказчики в лавке, как ты. И не убийцы, как я. Они герои, понял? Герои. Заруби это себе на носу, головка от члена!Слоэн швырнул его на мокрый песок. Халлер спокойно сел, вытянув ноги.— Браво, Дэвид! Очень хорошо. Профессиональный убийца, верящий в то, что у него есть совесть.Слоэн не ответил.— Кто знает, — продолжил Халлер, поднимаясь на ноги, — может, в следующий раз я пошлю тебя убрать именно его, героя Каларно.— Следующего раза не будет. — Слоэн повернулся и посмотрел на него. — Заканчивай свой сценарий и проваливай. Звук твоего голоса начинает действовать мне на нервы.Халлер вздохнул с видом учителя начальных классов перед неразумным школяром.— В настоящий момент операция Рутберг-Деллакроче заморожена. Апра стал настоящим дамокловым мечем. Во время его захвата Каларно продырявил ему плечо.