Есть над чем задуматься: младая поросль матереет во всех смыслах этого слова, говорит Чубайка и подмигивает мне с улыбкой, которую я не могу расшифровать. Доигрался, думат он, все понял, и что теперь делать? Над чем теперь смеяться, думает он, когда и юмор-то весь на столе. Ухмылка отвщния при виде комсомола, блестящая лысина Добросвета и его юные усики говорят сам за ебя:наша бесцензуность приближается к зрелому возрасту, когда КГБ уже не нужен. Чубайка чувствует себя как Понтий Пилат, разитый Иосифомримафейским: его распинают одного, без зрителей, и в то же время вроде бы принято жалеть об этом. Мы еще вернемся, думает он, к вопросу о внутренней цензуре. Чтобы разобраться, не накручено ли здесь чего-нибудь лишнего, надо быть тонким демагогом. Но в то же время ясно, что чего-то там накручено точно. Вполне можно было бы оставить это пространство другим, как предлагал Хрущев, и пусть мы хоть через тысячу лет узнаем, что нас обскакал Ельцин или кто-то еще из политтехнологов. Со временем