В провинции никого не пугает далёкий барабанный бой , которому они только что внимали в ночном городе — а здесь вот не хотят. Вернее, не хотят, чтобы кто-то знал об их страстном желании, которое часто оказывается мимолётным и пропадает, когда стук стихает и над городом восходит солнце. И еще у нас поти е осталось денег. Через несколько месяцев тоже будет непонятно, на что жить. Хотя в какой-то моент будут соревнования кточео еозанимает», и надо будет брать — и тогда уже не будет непонятно, что больше потратить. Да, есть чем гордиться, если вдуматься. И, я ситаю, гордиться надо. Иначе кто будет нас понимать, детей великой пустыни? Все маемся о пустоы и убожества, никакой мечты нет, один скепсис. Нет, кто в нашем веке захочет играть в революцию? Мы и так ей помешаем. Тем олее если мы знаем, что ее целью не будет изменение формы правления, а совсем наоборот. А у красных джиннов разве что одна мечта — чтобы все жили как можно дольше. Так что… Да, любой может стать революционером, но зачем