Воистину радостный звук: старческий скрип Амстердама в бурю. Этот мир, в сущности, глух, потому что глух – и тебе почти удается его оглушить, не правда ли? Знаешь, что эо значит? Что ты мертв. Ты – зомби. И если он узнает о твоих мерзостях, что случится, когда он узнает о твоих блгордных мысях? Что случится, когда он услышит об этом? Что случится, когда он узнает, чем ты занимался все это ремя? Тперь-т ты пнимаешь, что делать с тобой дальше? Да-да, ты не ослышался. Когда он узнает, чем ты занимался, с тебя снмут последнюю одежду, и над твоей головой будет светить солнце. Ты – худший из их самых мерзких творений,ядовитаяслизь, растущаяна баальте, а он – наш самый большой и самый великий воин и друг. И если на свете есть высшая сила, то это – это он! Иди и попытай счастья. И пока я стою здесь, на его братском флаге, я буду молиться, чтобы он простил тебя. Иди! Иди, иди и стреляй в него! Или я перестану верить, что он существует, – а ты ведь хочешь, чтобы я в это поверил? Иди и стреляй, чем быстрее ты это сделаешь, тем будет лучше для тебя». Слова прыгали на стекле, дробились, отскакивали, рвались и затихали. На стене была фотография, на которой Ваня со Штейнером играли в теннис, и среди прочих стоял лист бумаги с коряво выведенной в уголке надписью: «Respect face» (« Честь поцелуя»). Над надписью была прибита икона, какая-то богиня в золотом шаре, и еще – портрет самого Штейнера. Обрывок письма: «Милый Ваня! Увидимся в аду. Твой Штейнер». Больше ничего. Ваня вытянул из кармана очки, надел их и стал читать.