– Чай и уху, – как эхо откликнулся Куценко. Монголов чуть не рассмеялся. Голос у Куценко был точно чинковским. Вся рота похожа на командира. – И уху! – твердо сказал Чинков. – Ведите, Владимир Михайлович. В камеральной палатке Чинков осторожно уместился на самодельном стуле и даже улыбнулся Монголову.
«Смотрите-ка, даже стулья у вас. По-хозяйски устроились…» Монголов ничего не ответил. Зыбкое благодушное поведение Чинкова насторожило его. Уж очень все не вязалось с репутацией Будды. В палатке было сухо, жарко, темно. Солнце грело торцевую стенку, и мозаика комаров на потолке переползала лениво, менялась.– Скажите, Владимир Михайлович, – тихо, даже как-то интимно, спросил Чинков. – Вы могли бы поверить в промышленное золото Территории? – В промышленное золото здесь я не верю. – А почему? – Считаю, что несерьезно. Трепотня и пошлый ажиотаж. Игра в романтику, хуже того, честолюбие за счет государства. – Золото всегда сопровождает пошлый ажиотаж, – наставительно произнес Чинков. – Вы, по-видимому, не любите золото, Владимир Михайлович? – За что я должен его любить?
Я не одалиска и не подпольный миллионер. – Ну что вы! Вы, конечно, не одалиска. «Что он ваньку валяет? Зачем?» – с внезапным раздражением подумал Монголов. – Повсеместное распространение знаков и случайные пробы ничего не доказывают, – резко сказал он. – Хуже того, дают почву для спекуляций. – Ныряет, выныривает и снова ныряет, – загадочно пробормотал Чинков. Монголов видел лишь его склоненную голову с могучим покатым и гладким лбом. – О чем вы? – спросил Монголов. Чинков молчал. За палаткой послышалось ворчанье Куценко, шаги. – Пойдемте! – быстро сказал Чинков. Они вышли из палатки. Промывальщик Куценко шел по берегу с детским розовым сачком, каким ловят бабочек, и вглядывался в воду. Чинков воззрился ему в спину, приглашающе помахал рукой. Из палатки рабочих появился… Кефир, почему-то в одном нижнем белье китайского производства. Осторожно покосившись на начальство, он уставился в спину Куценко. – Гиголов! Ты здесь зачем? – спросил, улыбаясь, Монголов. – Живот болит. Пришел за аптечкой, – сокрушенно прошептал Кефир. – Каменюку швырни! – неизвестно кому адресуясь, скомандовал Куценко. Кефир сорвался с места, поднял тяжелый булыжник и замер