Я тороплюсь закрыть окна, наконец подхожу к большому окну, в которое врывается жестокий вихрь: он сотрясает траву и деревья, дергает ветви во всех направлениях, листья на них страшно дрожат, треплются то вперед, то назад — ветер так яростен, что чуть не срывает их. Растения просто не сопротивляются — и всё. Они лишь покорно принимают тот факт, что они хрупки и ветер может делать с ними что пожелает: может проникать в них между ветвей, может забавляться с листьями, может подхватывать отчаянный собачий лай и кидать его куда угодно. Точно так же группа солдат тогда похитила девушку, изнасиловала и убила в день, который четверть века спустя совпадет с датой моего рождения. Эта незначительная деталь, которую остальные просто проигнорировали бы, теперь будет преследовать меня вечно помимо моего желания, как бы я ни пыталась ее забыть. Эта истина, которая овладела мной навсегда, будет постоянно забавляться со мной: я ведь такая же хрупкая и слабая, как и деревья, растущие за стеклом моего окна. Может быть, для обретения полной истины, о которой статья умолчала, рассказав историю девушки, нет ничего важнее этой несущественной подробности.
Лай собаки раздается в воздухе до самого конца утра — ветер подхватывает звук, иногда унося его подальше от меня, иногда принося поближе. Наконец приходит время идти на новую работу, но перед этим я звоню израильскому журналисту — автору той самой статьи. Изображая уверенный тон и стараясь заикаться как можно меньше, я представляюсь палестинской исследовательницей и объясняю цель своего звонка: ни та ни другая новость журналиста не радуют. Затем я спрашиваю, может ли он передать мне документы о происшествии, которыми располагает.