Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта. Хейли проскользнула внутрь и ступила босыми ногами на скрипучий паркетный пол. Она давненько сюда не заглядывала и следов присутствия отца почти не заметила, как будто он не ночевал у себя несколько дней. Все здесь казалось холодным, безжизненным.
Шторы были задернуты – Хейли раздвинула их, чтобы впустить немного света.
На ночном столике лежал экземпляр «Костров амбиций» Тома Вулфа. Отец ее всю жизнь был заядлым книгочеем. А она, несмотря на его попытки увлечь ее литературой, не прочла до конца ни одной книжки и всегда недоумевала, как он умудряется выкраивать время, чтобы проглатывать такие «кирпичи».
На стене, над кроватью, висела увеличенная фотография матери Хейли, стоящей на коленях на песчаном пляже в Санта-Монике; снимок был сделан, когда та была беременна. Хейли пристально вглядывалась в лицо матери – она смотрела, прищурившись, в объектив фотоаппарата, у нее были длинные, до плеч, темно-русые вьющиеся волосы, которые она потом коротко постригла и больше никогда не отращивала. Хейли снова попыталась уловить свое сходство с матерью, которое, как все обычно говорили, имелось. Однако носы у них были разные, это точно. Хейли задержала взгляд на округлом животе матери и представила, как лежит, свернувшись комочком, в ее утробе. Наверное, мать выглядела такой счастливой, а улыбка ее казалась такой светлой потому, что она ощущала жизнь внутри себя. По крайней мере, Хейли хотелось так думать. Ожидала ли тогда ее мать, что когда-нибудь этот комочек превратится в ребенка, а потом в девочку-подростка? Как бы то ни было, тогдашняя материнская радость навсегда запечатлелась на стене в этой спальне.