Майские праздники я любил еще потому, что их много.
И затеял я между торжествами капитальную уборку квартиры, Вымыл
окна, протер стекла насухо. Разгреб свалку на антресолях. В прихожей
выросла мусорная гора из старых газет и журналов.
Всю эту трухлявую периодику хранила мать. У нее рука не
поднималась выбросить бумагу. Мои попытки избавиться от бумажного
хлама она решительно пресекала. И каждый раз долго, обстоятельно
рассказывала, как во время войны из газет варила папье-маше, а из него
делала портсигары, раскрашивала и продавала на черном рынке. Тем и
кормились.
У меня на языке вертелись разнообразные шуточки насчет папьемаше, но, глянув в ее строгие глаза, шутки я проглатывал.
На праздники мать уехала к сестре в деревню погостить. Я же
собрался с духом и решил ликвидировать старье бестрепетной рукой.
Конец шестидесятых — вот когда это было. О книгах в обмен на
макулатуру еще не помышляли. Слухи о книжном буме накатывали
мутными волнами, но доверия не вызывали — мало ли что там у них в
столице чудят! Так что с книгами у меня была одна проблема — куда
ставить?
Книжных полок катастрофически не хватало, приходилось
изворачиваться, расставлять их так и этак, впихивать тома в межполочье.
Во время одной из перестановок я придумал историю о книжнике,
запутавшемся в своей библиотеке. Он собирал себе книги, собирал и
насобирал огромную библиотеку. Решил навести в ней порядок, стал
составлять каталог. И обнаружил сущую чертовщину: некоторые книги
имелись в трех-четырех экземплярах, хотя он готов был поклясться, что не
покупал ни одной, — барахло! Другие книги, о которых он помнил, и все
ждал свободного времени, может, пенсии, чтобы припасть к ним и
обчитаться вдосыть, пропали начисто! А ведь он в закрома свои никого, ни
под каким видом... Потом еще хуже — пошли книги на непонятных
языках, какие-то альбомы с чудовищной мазней, ящики с дневниками
саратовских гимназисток. В итоге библиофил слегка повреждается в уме,
обливает книги керосином и... Эту историю он рассказывает в дурдоме
тихому психу. В ответ тихий берет его за кадык и душит, приговаривая, что
именно его библиофил и спалил, потому что он и есть дневник саратовской
гимназистки.