Гарнизон гвардейского полка располагается на окраине города Мерзебург, который на речке Заале. Городок военный утопает в зелени и расположен террасами. На самом высоком месте стоят современные коробки ДОСов, за ними — стадион, до которого надо пройти по небольшой улочке старых довоенных домов под черепицей. А уже за стадионом открывается и лётное поле, за которым виднеются производственные корпуса химического комбината. От ДОСов до КПП улица идёт с понижением мимо служебной гостиницы, столовой, правее остаётся офицерский клуб, штаб дивизии в старинном дворце и магазины. Перед самым КПП справа тоже стоят коробки ДОСов, но уже старой постройки. А по левой стороне идут старые немецкие дома, в которых живут авиаторы. Там же магазинчики, лазарет.
Ворота КПП выходят в спокойную улицу с малоэтажными домами, но недалеко расположен проспект с бойким движением транспорта. Главный вокзал Мерзебурга в пешей доступности, а за ним и центр города, очень живописный. Тут есть озеро с фонтаном и лодочной станцией, старинный замок на обрыве нависает башнями над речкой, кирхи и музеи, парки для отдыха.
Военный городок с трёх сторон окружён немецкой жилой зоной, и только четвёртая сторона имеет общую территорию со служебной зоной, за которой сразу начинается аэродром с укрытиями. Дежурное звено расположено близко к жилым домам и каждое утро заявляет о себе рёвом двигателей. Это новая дежурная смена проверяет работоспособность самолётов-истребителей.
Заходящие на посадку самолёты видны из окон верхних этажей ДОСов. Прекрасно слышно, как лётчики убирают обороты перед приземлением. А уж как слышно, когда взлетают на форсаже, да ещё и парой! Всё в домах содрогается и дребезжит. Поначалу это меня сильно напрягало в Мерзебурге, но со временем свыкся, это стало фоном, который не замечается. Стала беспокоить тишина в лётные дни и ночи. Спишь под гул аэродрома, но стоит ему стихнуть в неурочное время, как сон улетает. Что-то случилось?
Поначалу мне не до города с его соблазнами. Стал на все виды довольствия, получил то, что положено получить на новом месте службы. Изучаю район полётов и Инструкцию по производству полётов, разрисовываю тетради справочными данными. А ещё мне надо изучить личный состав моего звена, запомнить фамилии, лица, побеседовать. С лётчиками я встречаюсь каждый день и провожу с ними всё время, а технический состав мне не доступен. Бываю в своей зоне урывками, прихожу на утреннее построение пораньше, чтобы с кем-то из технического состава побеседовать.
Внимательно изучаю уровень подготовки своих лётчиков по их Лётным книжкам. Старший лётчик всё умеет и всюду горазд. Карьера у парня не задалась и, судя по его беспартийности, она ему уже не светит. Он с этим смирился и добросовестно тянет лямку старшего лётчика. Живёт по принципу, который мне внушали в детстве старые казаки: на вылазку не напрашивайся, от службы не отлынивай. Я и сам сторонник такого подхода к службе, и Коля Т. мне кажется надёжным подчинённым, на которого всегда можно положиться. Не могу припомнить ни одного случая, чтобы этот капитан создал мне проблемы.
Наши с Колей ведомые - братья Карамазовы — его полная противоположность. Старлеи кипят энергией, истребительская деятельность не выпускает из них весь пар. Они в постоянном поиске приключений, хотя уже оба — семейные люди, отцы. Они рвутся летать, крутить воздушные бои, свершать подвиги, получать медали. А лучше — ордена. Но им не повезло с командиром звена: у него и уровень ниже ведомых и спокоен, как слон. Это их удручает. Но поделать ничего нельзя — командиров не выбирают. Придётся подождать того времени, когда и командир звена выйдет на уровень маневренных воздушных боёв.
Зачёты у меня приняли формально, ведь на этом аэродроме я уже немного летал на курсах командиров звеньев, район мне знаком. Хотя, чем он мне знаком? Сплошным безбрежным полем белых облаков, по которому разбросаны отдельные облачные холмы разного оттенка? Так за облаками обозначены промышленные центры ГДР, дымы которых продавливают сплошную облачность, подкрашивая её своими выбросами в атмосферу.
Бывают, конечно, дни, когда земная поверхность просматривается, но это ещё хуже для ориентирования. Такая плотность населения и густая паутина путей сообщения только мешает ориентированию. Лучше за сплошной облачностью летать. Что пустыня Кара-Кум, что Германия, где города плавно перетекают друг в друга сельскими посёлками, для ориентировки это — две стороны одной медали.
Уже первые лётные смены меня вдохновили. На каждую смену мне давали полную загрузку по вылетам. Спарка была свободна и мне дали шесть контрольных полётов днём перед самостоятельным вылетом. За две смены проверили по всем видам лётной подготовки, и уже на третью смену я вылетел: сделал полёт на простой пилотаж и прошёл по маршруту, а следующим вылетом отметился на сложном пилотаже.
Первая моя лётная смена в новом полку была 1 июля. За месяц было 8 смен и налетал без малого 13 часов. Погода была сложная, что для Германии — норма, а потому я успел за месяц восстановиться при минимуме днём. Спарка работала, мне так казалось, только на меня. Провозили на парные воздушные бои и по программе инструкторской подготовки. Я слетался со своим ведомым и на крайней лётной смене июля выполнил парой зачётный полёт на перехват.
За этот же месяц удалось перебросить семью в новый гарнизон. Мне дали автомобиль и двух бойцов для погрузки и выгрузки вещей. Я был такому обороту несказанно рад: не придётся в Фалькенберге искать помощников. Жена с дочкой тоже обрадовались, что папа, наконец, их забирает. К вечеру мы были уже в новой нашей квартире. Мне стало гораздо спокойнее на душе, одной лишней думкой стало меньше.
Жена комэски взяла шефство над моей, они жили двумя этажами ниже под нами. Женщины были разного возраста, но у них было орловское прошлое — для начала этого достаточно.
А я целиком отдался полётам.
Аэродром в радиотехническом отношении был оборудован хорошо. К этому вынуждала метеорологическая обстановка в районе. Простые метеоусловия на аэродроме никогда не были простыми. При заходе на посадку можно было видеть аэродром с пятидесяти километров от самого Лейпцига, но потом, на шестнадцати — двенадцати километрах до полосы, самолёт входил в плотный смог. В кабине появлялся неприятный химический запах. Полоса открывалась после дальнего привода (4 км.), а иногда — после ближнего(1 км.). А были случаи, когда она вообще не появлялась, было видно только белую раскраску бетона под собой на выравнивании. Да бледное пятно прожектора, который светил в сторону самолёта для обозначения начала полосы.
И в этом были виноваты два химических комбината города — Буна и Лёйна — и роза ветров. Эта роза благополучно сносила основную массу смога в сторону по посадочному курсу мимо гарнизона. Но если ветра не было, то смог удушающим туманом заползал в гарнизон и жизнь на аэродроме замирала. На улицу лучше не выходить. Наружные стёкла окон покрывались серым налётом. Этот серый налёт окрасил здания всей ближайшей к комбинатам округи в серый цвет. Но окна на немецких зданиях всегда сияли чистотой. И когда они их успевали мыть?
Эти химкомбинаты постоянно держали лётный состав и группу руководства полётами в тонусе. Расслабляться в простых метеоусловиях при видимости миллион на миллион — такое, хоть и очень редко, но бывало — для мерзебургских лётчиков — непозволительная роскошь.
Хороший Руководитель зоны посадки здесь имел особый вес. Это, по сути — второй член экипажа в кабине истребителя, который появлялся там на глиссаде. От его спокойствия и такта зависела благополучная посадка пилота. И парни, сидевшие на земле за курсо-глиссадными индикаторами, были мастерами своего дела.
За первый месяц полётов я хорошо познакомился с лётчиками нашей эскадрильи. Вся эскадрилья, за исключением моего звена, была ПВОшной. Два звена прибыли по замене из Прибалтики в прошлом году из авиации ПВО. Это было время объединения авиаций ВВС и ПВО. Эскадрилья была изгоем в полку: командир полка ненавидел ПВО. Причины такого отношения он никогда не раскрывал, но каждый раз скрипел зубами, если кто-то из нашей эскадрильи попадал ему на крючок. Вдобавок к этому наш комэск был у него на плохом счету. Правда, комэск этого в свою бедовую голову совсем не брал. Разносы командира полка ему, как с гуся вода. Чем больше я узнавал своего комэску, тем больше ему дивился.
ПВОшники были ребятами дружными и весёлыми. Ничем они не отличались от ВВСников. Какие там у них рога видел комполка — я не знаю.
Полк я тоже быстро узнал. В других эскадрильях было много орловцев. Самый видный из них — Вася Никифоров. Шумный, простой и весёлый парень. Всегда крутился около начальства, словно боялся пропустить поручение важного задания. Ему и его звену их и поручали частенько. Он не боялся опростоволоситься. Легко признавал свои ошибки. Уже при мне он стал замкомэской в первой эскадрилье.
Присматривался я и к своим старлеям. Уже первые лётные смены принесли мне открытия. Парни были влётаны и планировались не очень активно. Тем более, что командир звена у них восстанавливался после отпуска. С началом первого разлёта мои братья Карамазовы исчезали с поля зрения. Моя занятость не давала мне времени быстро выяснить причину этого исчезновения. Но это повторялось каждую лётную смену и меня беспокоило. Однажды я их специально разыскал: они дрыхли в укромных углах высотки, в ожидании своего вылета через пару часов после начала смены. Мне это не понравилось.
Разбудил Карамазова-2, это мой ведомый, спросил почему он спит во время лётной смены, а не вникает в воздушную обстановку перед своими вылетами. Ведомый что-то пролепетал, мол, он не спит, только глаза закрыл, время ещё есть, успеет вникнуть. Но язык у него еле ворочался спросонья.
Да ты, вообще, отдыхал перед полётами, орёлик? Так точно, конечно, 8 часов, как положено. Оставил в покое своего ведомого, но наблюдение за ними усилил.
Начал расспрашивать старшего лётчика про старлеев. Но Коля не раскололся, мол, они всегда такие, а почему — не знаю. Решил зайти с другой стороны. Начал пытать соседей Карамазовых, а жили мои лётчики в ДОСе рядом с КПП. Я-то жил в доме, который был ближе всего к аэродрому. Один холостяк, который жил этажом ниже моих орлов, и открыл мне причину их сна на высотке (здание, где хранится и обслуживается высотное снаряжение лётчиков для полёта в стратосферу). Они нарушают предполётный режим. Дома у них танцы и игры за полночь.
Меня это открытие ошарашило: как это возможно? Они же отцы семейств. Ну, а жёны? Они не понимают, что это чревато для их мужей гибелью? Сосед моих Карамазовых меня заверил, что их жёны не понимают что творят их мужья и они сами.
Вот значит откуда эти смешки лётчиков при оглашении звена, которым я буду командовать.
Допускаю, что молодые жёны могут не понимать, что есть такое понятие - «предполётный режим». Не было в их жизни гарнизонов авиационных. Но мужья, мужья должны были им объяснить что-то про свою службу? Не объяснили.
А куда смотрит доктор? У доктора своя жизнь.
Так у меня появилась проблема, которую надо было решить. Вот зачем это мне? Они в этом полку уже три года прослужили и никому до этих танцев дела не было. А тебе больше всех надо? Согласен, обязанности у тебя требуют, чтобы ты привел их предполётный режим к норме. Но у других командиров были те же обязанности. И — ничего. Обошлось. Может ты, Толя, не будешь себе и людям жизнь усложнять? Может и не буду.
А может и буду.
Поживём — увидим.