Утром командир партизанского отряда Щербаков вызвал к себе в землянку бывшего учителя немецкого языка сельской школы, а ныне партизана Азария Абрагимовича. Тот ввалился со света в полутемную землянку и замер:
— По вашему приказанию...
— Ладно, садись, садись!
— Ох, и погодка! — сказал учитель, обнажая чёрную с проседью голову и стряхивая дождевые капли с шапки.
— Да чего же ты хочешь: ноябрь! Но сегодня придётся потрудиться. Ночью необходимо взять Завьялова.
— А, трактирщика! Ну, что ж!
— Сделать это бесшумно, и доставить его сюда.
Задача предстояла трудная. Завьялов жил в деревне Григорово, в четвертом доме от края. Во многих домах стояли немцы, но, по данным разведки, часовые были на другом конце деревни, примыкающем к лесу (оттуда могли прийти партизаны). Завьялов, или, как его звали местные колхозники, Ползучий — бывший содержатель известного во всей округе трактира. Сейчас его «родом занятий» было предательство, и по его доносу немцы уже схватили двух партизан.
Командир и учитель долго обсуждали план похищения предателя. Решили, что «похитители» явятся к нему под видом немцев.
— Кто же со мной поедет? Кто еще знает немецкий язык?
— А вот Борька! Твой бывший ученик. Чем не немец?
— Ха-ха-ха, немец Борька! Всыпал бы я ему сейчас за каждую двойку по немецкому языку.
Но всё же пришлось остановиться на Борьке. Для такого дела он был парень подходящий.
Вскоре учитель и ученик сидели на бревне под елкой и занимались немецким языком.
— Ну вот, Борис, — ворчал учитель, поправляя пенсне на узком носу и шевеля щетинкою усов, — говорил тебе: учись!
— Опять, Азарий Абрагимович! — забубнил Борька, надвигая на лоб ушанку. Этот шестнадцатилетний коренастый парень, уже говоривший срывающимся баском, мучительно не любил наставлений.
— Вывезем!
— Вывезем? А как будет имперфект от глагола «волен»?
— Забыл я, хоть убей!
— Ну что же, теперь уже не наверстаешь. Ты только запомни хоть три слова. Они тебе понадобятся в разговоре при Ползучем, а уж если на немцев нарвемся, придется разговаривать по-русски.
… Глубокой ночью учитель и ученик напялили поверх ватников немецкие шинели и привесили к поясам «лимонки». Сели на коней и поехали.
Ночь стояла темная. Ноги лошадей хлюпали, так грузно утопая в болотной почве, что всадникам казалось, будто они сами, а не лошади вязнут в грязи. Выехали из леса и поехали рысью.
Борька тихо бубнил себе под нос: «форветс, линкс, ретс» («вперед, влево, вправо»).
Впереди — деревня, в ней немцы. Надо объезжать.
Так ехали они километров пятнадцать до деревни Григорово. Повернули в сторону и стали подъезжать к дому Завьялова с огородов. Деревня спала мертвым сном, а очертания домов были еле видны. Учитель спешился и, оставив Борьку, взошёл на крыльцо. Лёгкий стук в боковое окно. Предатель спал старчески чутко, и Азарий Абрагимович вскоре увидел приплюснутый стеклом его нос. Учитель замахал руками. Ползучий приоткрыл форточку и услышал приглушенную немецкую речь.
Скрипнула дверь из избы в сени, брякнул запор.
— Тыхо, тыхо, — зашептал учитель, втискивая старика обратно в сени. — Нам нужен показать, где партизан лагэр.
Старик постоял, помолчал.
— Шнель, шнель! Бистро!
Трактирщик вернулся в избу, надел овчинную шубу и вышел.
Он пошел впереди всадников, ведя их к околице. Было также тихо, как темно. Но вдруг заворчала собака. У Борьки екнуло сердце: сейчас поднимут лай. Но собака замолчала: лень ей было лаять или узнала Ползучего.
— Ну, вот туды, туды, — зашептал Ползучий, замедляя шаг. — Поедете прямо, потом...
Но учитель и ученик, по условному сговору, будто не понимали, чего хочет старик, и теснили его лошадьми вперед.
Партизаны поняли, что старик старается податься влево, чтобы идти сбоку от них. Борька загородил ему дорогу влево. Такая тихая и напряженная борьба длилась до изгороди на краю деревни.
Вот туды и поедете, — зашептал упрямый старик, указывая на дорогу, по которой приехали партизаны.
— Вперьет, вперьет, — приказал учитель.
— Форвертс, — повторил Борис.
Как сговорившись, партизаны сблизили крупы лошадей, образовав угол, обращенный вершиной к деревне, и загородив отход Завьялову. Тот открыл ворота и пошел по дороге.
Самое трудное было сделано.
Но на поляне между двумя деревнями трактирщик забастовал:
— Ох, не могу больше, господа. Смертушка моя пришла.
— Ожидайт! — сказал тогда учитель старику так, чтобы и Борька понял, — сейчас приведу тэлэгу.
— Смотри, — шепнул он ученику, — в случае чего: амба!
— Линкс, — понимающе ответил Борька.
И учитель ускакал. Вскоре он был в деревне Коробеино и тихонько стучал к председателю колхоза Коптеву. Разговор состоялся короткий.
— Лошадь. Телегу. Пятнадцать минут.
— Есть! — отвечал без разговоров председатель, хорошо знавший партизана. Через несколько минут лошадь в упряжи была готова.
А что же тем временем делали Борька с Ползучим? Когда уехал учитель, парню сделалось страшно: вдруг учителя схватят фрицы! Потянулись невыносимо длинные минуты. Скрюченная фигура Завьялова еле виднелась в двух шагах. Пристукнуть бы его и скакать, скакать из этой тишины и темноты в лес, в лагерь!.. А если нагрянут немцы, надо на первую минуту их обмануть. Борька стал напряженно вспоминать немецкие слова из тех, что учил в классе.
Наконец, в темноте послышался скрип колес. Азарий Абрагимович говорил что-то по-русски и по-немецки.
Ползучего посадили на телегу и поехали по той дороге, по которой ехали сюда учитель и ученик.
Стало светать. Силуэты начали приобретать объем, все ясней обозначились лица. Старик снизу вверх, подняв бороду, тревожно поглядывал то на одного, то на другого всадника. Сомнение закрадывалось в его голову. Особенно подозрительным казался Борька с его озорными глазами, с его вихрами, торчащими из-под ушанки, и хоть немцы тоже ходили в ушанках, но больно уж задорно она была надета набекрень. За полкилометра в стороне — деревня Дмитрово. Завьялов хотел было повернуть к ней.
— Левей, левей! — скомандовал учитель.
— Караул! — вдруг завопил Завьялов, надеясь, что его услышат в деревне.
— Молчи, гад! — уже по-русски закричал Азарий Абрагимович, потрясая автоматом.
Въехали в лес. Борька, обрадованный тем, что можно говорить, набросился на Ползучего.
— Погоняй, погоняй, предатель!
Задание было выполнено блестяще, предателя доставили в лагерь.
— За это я тебе смело ставлю пятерку, — учитель похлопал ученика по плечу.
— После войны буду учиться как следует. Честное слово!
Партизаны смеялись: «Ну, немец Борька». Но тот страшно злился: обидной была партизану такая кличка.
Так прошел для Борьки первый «урок немецкого языка» в партизанском отряде. Потом он ходил и на более ответственные задания. Когда Калининский район освободили от оккупантов, Борька пошел в Красную Армию. Из него вышел отличный пулеметчик.
Азарий Абрагимович Зимнович после освобождения района долго действовал в тылу немецких войск в других районах. После вернулся к своей мирной профессии и сейчас жив и полон сил. Он персональный пенсионер.
Нередко вспоминает он ученика своего — прекрасного парня Бориса Марусева.
Н. БАЛАКИН
«Калининская правда», 21 июня 1961года
