Правый был средних лет. Усы, завитые в косы по варяжскому обычаю, болтались в такт конскому шагу. Был он угрюм и сосредоточен. Точно думал свою варяжскую великую думу, да додумать никак не мог.Третий, тот, что посередке, ехал чуть впереди остальных и сидел на коне как влитой. У него усы хоть и коротки были, зато в цепком взгляде, в крепкой руке, лежащей на большом навершии меча, в самой его посадке читались сила и властность.Эти трое были точно не из руси. И сбруя справная, и кони сытые. Резво идут. Только плащи серые по ветру вьются.А Гавча возле них кружится. Лаем заходится. Норовит коня переднего за бабку хватануть.— Отстань, рваная! — крикнул один из троицы. Плетью махнул, да не попал по собаке. А та еще пуще завелась.— Ой, дяденьки! — закричала Любава. — Собачку не забижайте!Она подбежала ко мне, шепнула:— Посиди пока, княже, — и надавила ногтем мне где-то за ухом.Ржавой иглой боль пронзила тело. И отступила мгновенно. Я даже вскрикнуть не успел. Да и не смог бы я вскрикнуть. Даже если бы захотел. Одеревенели мои руки. И ноги тоже одеревенели. Словно чурбан бездумный я над телом своим владение потерял. Сижу колодой. И вижу все, и слышу все, а ни двинуться, ни сказать ничего не могу.— Так лучше будет, — сказала Любава. — И что б ни увидел и ни услышал— не удивляйся.Я на нее посмотрел и поразился. Так она в лице переменилась. Глаз правый косить начал. Нижняя губа оттопырилась. Вот-вот слюна изо рта побежит. Ни дать ни взять — дура дурой.— Убери свою горлодерку! — крикнул кто-то из всадников.— Сейчас, дяденька! — Смешно прихрамывая, Любава поковыляла им навстречу. — Гавча, пошла! Пошла!Собака сразу перестала лаять. Остановилась и недоуменно посмотрела на хозяйку.— Пошла! — повторила Любава.И Гавча, словно поняв, чего от нее хотят, бросилась в лес.— Ох и красивые коняшки у вас, — между тем продолжала Любава. — А покатайте, дяденьки.А сама конникам наперерез. Чуть ли не под самые копыта.— Отстань, убогая! — замахнулся на нее плетью молодой сероплащник.Но другой, видимо главный среди этой троицы, да и всей ватаги предводитель, остановил его.— Не надо, Олаф, — сказал он строго. — Оставь ее.— А чего она под коня-то лезет? — крикнул Олаф, но плеть опустил.А Любава точно того и ждала. Под конскую морду поднырнула и коню в ноздрю дунула. Взвился конь. На дыбы поднялся. Олаф в седле не удержался. Перекутырнулся через конский круп да на землю грохнулся.Громким хохотом отметила ватага падение молодого варяга.— Сильна девка, — натянул повод предводитель.— А чего он плеткой меня побить хотел? — захныкала Любава. — Я ж к нему с радостью, а он… — и ну давай в голос реветь.А Олаф с земли поднялся и на нее с кулачищами. Обидно ему быть посмешищем перед своими. Только Любава его дожидаться не стала. Прошмыгнула под пузом вожакова коня. К сапогу вожакову щекой прижалась: — Защити, дяденька!А я тогда сиднем сидел на своем бревне, смотрел как завороженный на то, что творит девчонка, и все понять не мог, почему она не побежала от опасности, а на рожон полезла. И только потом понял, что, побеги мы, нас, словно дичину, загонять бы стали. И загнали бы. Точно загнали. А так…Она дурехой прикинулась, а с убогой какой спрос? Ватагу остановила. Собаку от смерти неминучей спасла. Ведь кто-то из всадников уже за луком потянулся. К родителям Гавчу отослала. Потом рассмешила гостей незваных, а тот, кто весел, к смертоубийству не годен. Раздор между Олафом и вожаком внесла. И защиты у сильного попросила. А под его защитой и ей, и мне спокойнее стало. Одним словом — ведьма.— Не бойся, девка, — сказал вожак и на Олафа строго взглянул. — Не тронет тебя никто.— Ты с ней осторожнее, Свенельд, — сказал тот.Правый был средних лет. Усы, завитые в косы по варяжскому обычаю, болтались в такт конскому шагу. Был он угрюм и сосредоточен. Точно думал свою варяжскую великую думу, да додумать никак не мог.Третий, тот, что посередке, ехал чуть впереди остальных и сидел на коне как влитой. У него усы хоть и коротки были, зато в цепком взгляде, в крепкой руке, лежащей на большом навершии меча, в самой его посадке читались сила и властность.Эти трое были точно не из руси. И сбруя справная, и кони сытые. Резво идут. Только плащи серые по ветру вьются.А Гавча возле них кружится. Лаем заходится. Норовит коня переднего за бабку хватануть.— Отстань, рваная! — крикнул один из троицы. Плетью махнул, да не попал по собаке. А та еще пуще завелась.— Ой, дяденьки! — закричала Любава. — Собачку не забижайте!Она подбежала ко мне, шепнула:— Посиди пока, княже, — и надавила ногтем мне где-то за ухом.Ржавой иглой боль пронзила тело. И отступила мгновенно. Я даже вскрикнуть не успел. Да и не смог бы я вскрикнуть. Даже если бы захотел. Одеревенели мои руки. И ноги тоже одеревенели. Словно чурбан бездумный я над телом своим владение потерял. Сижу колодой. И вижу все, и слышу все, а ни двинуться, ни сказать ничего не могу.— Так лучше будет, — сказала Любава. — И что б ни увидел и ни услышал— не удивляйся.Я на нее посмотрел и поразился. Так она в лице переменилась. Глаз правый косить начал. Нижняя губа оттопырилась. Вот-вот слюна изо рта побежит. Ни дать ни взять — дура дурой.— Убери свою горлодерку! — крикнул кто-то из всадников.— Сейчас, дяденька! — Смешно прихрамывая, Любава поковыляла им навстречу. — Гавча, пошла! Пошла!Собака сразу перестала лаять. Остановилась и недоуменно посмотрела на хозяйку.— Пошла! — повторила Любава.И Гавча, словно поняв, чего от нее хотят, бросилась в лес.— Ох и красивые коняшки у вас, — между тем продолжала Любава. — А покатайте, дяденьки.А сама конникам наперерез. Чуть ли не под самые копыта.— Отстань, убогая! — замахнулся на нее плетью молодой сероплащник.Но другой, видимо главный среди этой троицы, да и всей ватаги предводитель, остановил его.— Не надо, Олаф, — сказал он строго. — Оставь ее.— А чего она под коня-то лезет? — крикнул Олаф, но плеть опустил.А Любава точно того и ждала. Под конскую морду поднырнула и коню в ноздрю дунула. Взвился конь. На дыбы поднялся. Олаф в седле не удержался. Перекутырнулся через конский круп да на землю грохнулся.Громким хохотом отметила ватага падение молодого варяга.— Сильна девка, — натянул повод предводитель.— А чего он плеткой меня побить хотел? — захныкала Любава. — Я ж к нему с радостью, а он… — и ну давай в голос реветь.А Олаф с земли поднялся и на нее с кулачищами. Обидно ему быть посмешищем перед своими. Только Любава его дожидаться не стала. Прошмыгнула под пузом вожакова коня. К сапогу вожакову щекой прижалась: — Защити, дяденька!А я тогда сиднем сидел на своем бревне, смотрел как завороженный на то, что творит девчонка, и все понять не мог, почему она не побежала от опасности, а на рожон полезла. И только потом понял, что, побеги мы, нас, словно дичину, загонять бы стали. И загнали бы. Точно загнали. А так…Она дурехой прикинулась, а с убогой какой спрос? Ватагу остановила. Собаку от смерти неминучей спасла. Ведь кто-то из всадников уже за луком потянулся. К родителям Гавчу отослала. Потом рассмешила гостей незваных, а тот, кто весел, к смертоубийству не годен. Раздор между Олафом и вожаком внесла. И защиты у сильного попросила. А под его защитой и ей, и мне спокойнее стало. Одним словом — ведьма.— Не бойся, девка, — сказал вожак и на Олафа строго взглянул. — Не тронет тебя никто.— Ты с ней осторожнее, Свенельд, — сказал тот.