банков, по одному на каждый квартал города. Частные банковские услуги составляли одну шестую всей экономики Швейцарии, и швейцарские политики регулярно мигрировали от исполнения государственных обязанностей к руководству банками, трастовыми компаниями и юридическими фирмами, гарантируя этому порядку определенный статус-кво. Мошенники со всего мира извлекали немалую пользу от сомнительных банковских практик, принятых в Швейцарии. Сумма спрятанных в стране активов составляла уже не миллиарды, а триллионы долларов.
Богатые и знаменитые, плохие и злые, агенты спецслужб и мафиози использовали свои номерные счета, чтобы спрятать деньги от жен, мужей и партнеров по бизнесу, исказить данные о прибыльности компаний, спонсировать небольшие войны и финансировать наркокартели. Кинозвездам льстила связанная с этим процессом интрига, а любовницам миллиардеров нравилось прятать черные швейцарские карты Black American Express в свои сумочки от Луи Вюиттон. Никто не обращал внимания на то, что владельцы номерных счетов на самом деле платили фиксированную сумму за право ими пользоваться и никогда не получали ни копейки процентов на свои вклады. Счет был самостоятельной ценностью, надежно спрятанной под стальным швейцарским матрасом.
А самое интересное состояло в том, что деньги, о которых никто не знал, не облагались налогами. Для зажиточных американцев, не склонных к излишней честности, это было настоящим подарком с небес. Американский рынок был богат на потенциальных клиентов, и швейцарские банки начали собирать команды менеджеров, которые путешествовали в Штаты, посещали шикарные мероприятия и вечеринки, где их потенциальные клиенты купались в деньгах, и приносили обратно в клювах жирные кусочки.
Таков мой краткий урок истории секретов швейцарского банковского дела к тому моменту, как в дело вступил я. Изучив всю историю от самого начала до нынешних времен, я понял, что швейцарцы действовали очень тонко — вместо лишних слов они кивали и улыбались. Заботило ли меня то, что деньги, которыми я управлял, были получены в результате сомнительной деятельности или спрятаны от правительства какой-то страны, жадного до налогов? Ничуть. Кто-то, находившийся намного выше меня в пищевой цепочке, решил, что это совершенно законно. Я не собирался надевать на себя терновый венец и каяться.
Кстати, о покаянии. Работая в Credit Suisse, я впервые погрузился в мир глубоких интриг, связанных с номерными счетами. Как-то раз, когда я подменял свою коллегу, Кэрол Хэмблтон-Мозер, ушедшую в отпуск, ко мне обратились двое из ее клиентов. Они пришли вместе, каждый из них хотел снять по 100 000 долларов со своего счета. Никаких проблем! Консьерж на входе отправил их на лифте ко второму консьержу, который сопроводил их в отдельный кабинет. Я зашел туда, представился и объяснил, что подменяю Кэрол. Моими собеседниками были итальянцы, чисто выбритые, в свитерах и брюках, с чемоданами в руках.
Я попросил у них паспорта и кодовые имена, а затем включил компьютер. Система имела несколько уровней безопасности, чтобы гарантировать, что никто посторонний не сможет прийти в банк и забрать чужие деньги. Проверялось все — номера паспортов, кодовые имена, соответствие лиц фотографиям, возрасту и физическому описанию. Я позвонил своей ассистентке, и она появилась с коробкой и машинкой для подсчета денег. Вскоре в чемодане каждого из итальянцев оказалось по сотне тысяч. Они подписали документы о выемке. Они знали, что с них возьмут плату за выдачу наличных, но казалось, что это их совершенно не беспокоит. Мы улыбнулись и пошли каждый своей дорогой.
После того как они ушли, я пролистал компьютерные записи. Это были монахи из Ватикана! Почему они держали свои деньги на секретных швейцарских счетах? Я никогда и никого об этом не спрашивал. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.
Петровский театр был рассчитан на широкие круги публики и охотно посещался москвичами. Все тот же немец Рихтер писал: «Редко какая-нибудь ложа остается незанятой, а партер всегда бывает полон». Вокруг театра группировались просветительские силы столицы. В частности, Н. И. Новиков, открыв университетскую типографию, а затем «Топографическую компанию», начал издавать много книг, развернул в Москве книжную торговлю, открыл первую публичную библиотеку. Среди книг, издаваемых Новиковым, значительное место занимала и драматургия: дважды университетская типография выпустила Полное собрание сочинений Сумарокова. Писатели и переводчики, работавшие на «Типографию» Новикова, перевели многие драматические произведения западноевропейских писателей: Бомарше, Лессинга, Вольтера, Мерсье, Сорена и других. Многие пьесы, переведенные на русский язык, сначала были исполнены на театре, а только потом изданы.
Репертуар московского Петровского театра значительно отличался от столичного Петербургского театра. В Москве была впервые поставлены комедии Бомарше «Фигарова женитьба» («Женитьба Фигаро»). В Петровском театре шли драмы Лессинга. Так, его «Сара Сампсон» сопровождалась беспрерывным рукоплесканием. Впервые на русской сцене была представлена и «Эмилия Галотти» Лессинга. Довольно много в репертуаре театра было и спектаклей по пьесам француза Мерсье. К числу комедий, сыгранных наибольшее количество раз, принадлежали «Недоросль» Фонвизина и «Хвастун» Княжнина. С успехом прошла классицистская трагедия Николева «Сорена и Замир». В Петровском театре шли пьесы самой императрицы Екатерины II — комедии и оперы.
Способ отбора пьес для репертуара, работа над спектаклем в Петровском театре были организованы по-новому. Решающая роль здесь принадлежала писателям и актерам. С. Н. Глинка, переводивший пьесы для Петровского театра, рассказывал, что когда он приносил свой труд к Медоксу, тот приглашал актеров на совещание, чтобы они решили — принять пьесу или не принимать. Роли в пьесе распределялись на том же совещании актеров. Время работы над новой постановкой не ограничивалось, как в придворном театре (две недели — для большой пьесы, десять дней — для малой). После того как роли были распределены, Медокс спрашивал актеров, во сколько дней они могут быть выучены. Срок, предложенный актерами, Медоксом никогда не сокращался, но иногда, напротив, увеличивался. Число репетиций на постановку было неограниченно. На последнюю репетицию приглашались «сочинитель и переводчики», а также «присяжные любители театра». Именно они, приглашенные на «генеральную репетицию», решали вопрос о том, готов ли спектакль. Если приглашенные говорили, что пьеса поставлена успешно, а каждый актер «вник в душу своей роли», то назначалась премьера. В противном случае она отлагалась до завершения и окончательной отделки спектакля. В Петровском театре репетиции были столь тщательны, что актеры практически не пользовались услугами суфлера.
