о грядущей опасности». Но его ли дело было предрекать миру скорую кончину? Когда Миллер задавал себе этот вопрос, ему неизменно приходили в голову слова Господа, обращенные к пророку Иезекиилю: «Когда… ты не будешь ничего говорить, чтобы предостеречь беззаконника от пути его, то беззаконник тот умрет за грех свой, но кровь его взыщу на руке твоей». Миллер стал рассказывать об открывшейся истине своим родственникам и друзьям. Постепенно его взгляды стали известны всей округе, породив много споров и пересудов.
К своему служению Миллер был призван в 1831 г., как ему казалось, Самим Богом.
Произошло это следующим образом. Однажды, в субботу утром после завтрака, он отправился в свой кабинет читать Библию. Среди занятий он вдруг услышал как бы чей-то голос, обращенный к нему: «Иди и расскажи об этом всему миру». Позже Миллер вспоминал об этом: «Впечатление было таким внезапным и таким сильным, что я в растерянности сел на стул, говоря: «Не могу я пойти, Господи». «Почему не можешь?» — казалось, прозвучало в ответ. И тогда в моем мозгу возникли все прежние отговорки: отсутствие у меня способностей и так далее. Но мое переживание стало настолько великим, что я решил заключить с Богом прочный завет: если Он откроет передо мной путь, я пойду и исполню свой долг перед миром. «Что ты имеешь в виду, что это значит — открыть путь?» — казалось прозвучало у меня в ушах. «Ну как же, — сказал я, — если мне придет приглашение выступить публично, то я «пойду и расскажу в любом месте о том, что я обнаружил в Библии относительно пришествия Господа». В тот же миг как будто тяжелый груз спал с моих плеч, и я обрадовался, что, вероятно, меня никогда не позовут, потому что меня никто никогда не приглашал…»
Нельзя полностью согласиться со всеми предложениями Великовского или со всеми деталями, упоминаемыми в Библии, но в некоторых крупных областях предлагаемые им изменения обоснованны и чрезвычайно правдоподобны. Легко представить, что в конце XIX века египтологи могли в своих спорах остановиться на той датировке, которую позже предложил Великовский, и сегодня именно она была бы той схемой древней истории Ближнего Востока, которую они отстаивают. Сколько можно доверять когда-то поспешно предложенной, а ныне давшей трещину гипотезе, которая утверждает, что на самом деле не было Исхода, евреи не завоевывали Ханаанские земли, храм Соломона был непримечательным сооружением и что царица Савская правила незначительным маленьким государством? Как кажется, теория эта вызывает мало доверия. Исаак Ньютон предложил хронологию древней еврейской и египетской истории, основанную на библейских источниках, и результаты его работы считались убедительными вплоть до появления «Sothic-датировки», которая сразу изменила картину. В целом его хронология соответствовала той, которую сегодня безуспешно предлагает Великовский.
После «Испанской рапсодии», «Ночного Гаспара», «Дафниса и Хлои» Равель получил признание как один из оригинальнейших и выдающихся представителей современной ему французской музыки. Каждое его новое сочинение не оставляло равнодушными прессу, музыкантов. Самые влиятельные критики посвящали ему развернутые статьи; в 1914 году вышла первая монография о нем, принадлежащая перу композитора и музыкального ученого Ролана Мануэля, которая заканчивалась следующими словами: «…вслушайтесь в этот голос одного из самых привлекательных гениев, которые расцветали на земле Франции».
Разразившаяся война стала для Равеля глубочайшим потрясением. В первые дни войны Равель, по его признанию, работал, как никогда, «с бешеным, героическим исступлением». Планы Равеля заключались в том, чтобы, несмотря на официальное освобождение от военной службы, попасть в действующую армию. Забракованный военной комиссией, он пытался добиться зачисления в летчики, что, несомненно, говорит о его бесстрашии, ибо на заре авиации каждый полет был связан с большим риском. Но врачи не допустили его по состоянию здоровья. Тогда он вступил добровольцем в армию в качестве водителя санитарного транспорта и с октября 1915 года до весны 1917 года стойко переносил военные тяготы и лишения, будучи на самых опасных участках фронта. Лишь вследствие тяжелой болезни (общее и нервное истощение, обморожение ног) Равеля отправили в тыл. И во время войны Равель не переставал сочинять, хотя мешали многие причины: сначала хлопоты по зачислению в армию, а потом, конечно, сама служба почти не оставляли возможности писать музыку. Тем не менее, он обдумывал и делал наброски оперы, симфонической поэмы, фортепианных и других произведений! В 1916 году он писал: «Я переполнен вдохновением и могу взорваться от него, если в ближайшее время заключение мира не поднимет крышку котла».
