узнаем, что стихи о русском Колумбе нанесены на «полуденную» (то есть южную) сторону: летописец ориентирует памятник по странам света, будто речь идет о скале или острове, открытом, Григорием Шелиховым, первопроходцем, мореплавателем Заметим: сам Гаврила Романович Державин, к тому времени уже знаменитый, отзывается на смерть Шелихова стихами: 53-летний поэт напечатал их в феврале 1796 года в альманахе «Муза».
Остается загадкой: написал ли он эти строки по собственному побуждению или по заказу. В пользу последнего предположения говорит слово «здесь» («Коломб здесь росский погребен…»), то есть с самого начала предполагается начертание стихов на надгробии.
Тема захватила поэта, он был воодушевлен ею, тем более что обращался к личности Шелихова не впервые.
Для образованного русского читателя конца XVIII столетия не составляло труда догадаться, к какому поэтическому предшественнику апеллировал Державин в первой строке своей эпитафии.
Ломоносов в знаменитой оде пророчески предвидел:
Коломб российский через воды
Спешит в неведомы народы…
Строки эти были сочинены в год рождения Шелихова, а Державин позднее, в своем экземпляре сочинений Ломоносова, исправил стихи таким образом:
Коломб наш — Шелихов чрез воды…
В 1752 году Ломоносов опять возвращается к понравившемуся образу:
Я вижу умными очами
Коломб российский между льдами
Как царства падали к стопам Екатерины
Росс Шелихов, без войск, без громоносных сил,
Притек в Америку чрез бурные пучины
И нову область ей и богу покорил.
Не забывай, потомок,
что росс, твой предок,
и на востоке громок.
Поэтическая мысль столь резко оттеняет здесь мирный характер шелиховских завоеваний, что «наносит ущерб» Екатерине, присоединявшей другие земли и с войсками, и с громоносными силами… Однако царица этого не заметила, или, точнее, не успела заметить, так как ее царствование идет к концу.
Зато епископ иркутский заметит и вскоре обратит внимание Петербурга на обидную для короны шелиховскую славу «покорителя народов»…
Снова повторим, что преосвященный Вениамин должен был бы вроде радоваться новым российским приобретениям; к тому же Шелихов обращал туземцев в христианскую веру — разве это не «богоугодное дело»?
Но уж больно волен и горд «рыльский именной гражданин»: захочет — пожалует монахов, а не пожелает — со двора прогонит.
«Препятствия в жизни как будто не существовали для него…», и немало конкурентов, других знатных купеческих фамилий искали (и легко находили), на чем поддеть, ошельмовать Григория Шелихова… А ведь пожертвования его врагов в церковную казну, взятые вместе, конечно, перевешивали шелиховские взносы…
Так распространяется опасный для мореплавателя слух, что он венчался со своей женой по старому обряду, осуждаемому православной церковью… А иные толкуют, что купец вообще не слишком благочестив. И как же иначе, если он так привержен к новым наукам — географии, навигации, к тому зловредному духу просвещения, что идет из Парижа…
А во Франции именно в ту пору восстал народ, взял Бастилию, обезглавил короля, и уж из Петербурга прислали «бунтовщика хуже Пугачева» — Александра Радищева, который в Иркутске задержался до отправки в куда более глухое место — Илимский острог. Однако Григорий Шелихов тем временем принимает Радищева у себя в доме, рассказывает о последних плаваниях, о своем дневнике путешествия, недавно напечатанном в Москве, и уже государственный преступник пишет одному знатному лицу в Петербург, очевидно с целью помочь Шелихову, — о том, как вместе с полковником Бентамом купец построил и оснастил корабль для торговли с Америкой — «и этот корабль недавно затонул, и Шелихов платит из собственных средств жалованье капитану-англичанину».
