и сферу его деятельности. Премия вручается ежегодно в Швеции его величеством королем.
Его взгляд затуманился, словно он представил себе, как король сжимает ему плечо и вкладывает в ладонь медаль.
— Знаешь, что сказал поэт Йитс, принимая Нобелевскую премию?
— Нет, — ответил я в сотый раз за вечер.
— При виде гравировки, где молодой человек слушает прекрасную женщину, играющую на лире, он сказал: «Когда-то я был красив, как этот юноша, а мои неискусные стихи — хилыми и немощными. В те времена моя муза была старухой. А сейчас я стар и страдаю подагрой, смотреть не на что, зато молода моя муза». Теперь, — улыбнулся он, — я отвечу на твой вопрос. В 1940 году нацисты вторглись в Данию. Тамошний институт теоретической физики служил убежищем для германских ученых, бежавших от нацистов, включая лауреатов Нобелевской премии Джеймса Франка и Макса фон Лауэ. Все произошло неожиданно, и у них оставались считанные часы, чтобы спрятать медали, прежде чем нацисты штурмом взяли институт. Золото следовало спрятать, иначе оно пошло бы на финансирование нацистского режима. Но где его прятать? Венгерский химик де Хевеши предложил закопать медали, но Нильс Бор возразил: нацистам ничего не стоит выкопать их. Тогда де Хевеши осенила блестящая мысль: он быстро смешал царскую водку, растворил медали в мензурке — вот в этой самой — и поставил на полку к другой химической стеклянной посуде. Нацисты заняли лабораторию на несколько лет и проходили мимо полки множество раз. Когда война закончилась, де Хевеши вернулся в Данию и обнаружил, что мензурка нетронута. Он дистиллировал золото, и в 1952 году Нобелевский комитет вручил профессору Франку новую медаль.
Он сделал паузу и улыбнулся мне.
— Поразительно, — сказал я. — Как же вы нашли ее?
— Купил на аукционе в Копенгагене. Я обязательно хотел получить ее. Какой волшебный фокус! Добро растворяется, проходит через зло и восстанавливается в первозданном виде. Безупречно! Но пойдем, я не хочу, чтобы ты опоздал.
Опоздал к чему?
Через вторую дверь — позади письменного стола — мы вышли в скупо освещенную комнату, где отчетливо чувствовался резкий затхлый запах. Сразу заметив странную люстру-канделябр я с отвращением понял, что эти перекрученные, пересекающиеся детали — не что иное, как человеческие кости, связанные или скрепленные вместе. Люстра медленно покачивалась от сквозняка из кабинета. Свечи, вставленные в пустые розетки, сочились воском, покрывавшим кости, и освещали комнату тусклым янтарным светом, в котором метались тени и были слабо видны посетители. Надо мной парили ангелы в плащах, сделанные из скелетов; их костяные крылья торчали из позвоночников. Стены и потолок покрывали чудовищные узоры — полоски и круги из костей ног, запястий, позвонков. Худшим сюрпризом для меня стал макабрический камин, сложенный из черепов.
— Это копия Крипты капуцинов в Риме, — пояснил мой проводник. — Под церковью Святой Марии делла Кончеционе.
— А что там?
— Подземная могила с останками четырех тысяч монахов, умерших между 1500 и 1870 годами. Пять залов, наполненных костями. А когда выходишь из крипты, тебя бьют колотушкой.
Он показал на дальнюю стену, где над рядом черепов висела подсвеченная доска с надписью:
«Помни всякий брат,
Что мы были, как вы,
И вы будете, как мы».
— В те минуты, когда я слишком легко отношусь к жизни, прихожу сюда посидеть и подумать.
— О-о! — выдохнул я, недоумевая, как человек в здравом рассудке может здесь сидеть, если его не приковать цепями.
Незнакомец положил руку мне на спину и повел в длинный коридор. По обе стороны я видел высокие стеклянные витрины с ножами, винтовками, мечами, копьями, булавами, шестоперами, арбалетами, томагавками, боевыми топорами, прикрепленные к стене и ярко освещенные.
— А какая история связана с этим? — спросил я.
