западет мысль, я не умею от нее избавиться. Что такое эти V&D? Почему Найджел повел себя так странно, едва я упомянул о них? Он же такой всезнайка. V&D — единственное, чем он не горел желанием хвастаться.
Я поискал в Интернете, но ничего полезного не нашел, в основном попадались сайты о венерических болезнях. Крупнейшая в мире библиотека была в пятистах ярдах от моей комнаты, но и там мне ничем не помогли.
Вечером я встретился со своим старым другом Майлсом Монро. Он сидел за столиком на двоих в темном углу «Богатого бездельника», паба рядом с моим общежитием. Майлс отличался волчьим аппетитом. Я нашел его с пинтой «Гиннесса», несколькими пустыми кружками, корзиной луковых колец, глубокой тарелкой жареной картошки, сигарой, дымившейся на пепельнице, и носом, глубоко утонувшим в толстом томе эссе Дюркгейма. У стола стояла его кожаная сумка, раздувшаяся от книг. Майлс — гигант шести футов семи дюймов, и у него комплекция человека, с утра до вечера поглощающего философию и луковые кольца. С такими привычками он рискует не дожить до сорока, но Майлс ни в чем себе не отказывает.
— Как продвигаются поиски святого доктората философии?
Майлс оторвался от книжки и увидел меня. В середине его нечесаной философской бороды прорезалась улыбка.
— Хорошо, — отозвался он. — Еще каких-нибудь двенадцать лет, и дело в шляпе.
Он поднялся, сдавил меня в медвежьих объятьях и похлопал по спине. От его твидового пиджака шел легкий запашок марихуаны.
— Рад тебя видеть, Джереми.
В старших классах Майлс Монро всегда опекал меня. Тремя годами старше, он был капитаном нашей дискуссионной команды, когда я еще ходил в новичках. Он носил прозвище Чудовище и участвовал в дебатах как сила природы — давил своим гаргантюанским весом, тыкал в воздух толстым пальцем и наполнял комнату густым, зычным голосом. Все знали, что Майлс пойдет в колледж, но когда он попал в здешний колледж, новость мгновенно облетела весь городок. Событие беспрецедентное — Майлс стал первым ламарцем, поступившим в этот университет. Никто не удивлялся, что именно Майлс. Городские мамаши, встречаясь в продуктовых магазинах и совместных автомобильных поездках, передавали друг другу, что Майлс учится блестяще и его уже ожидает теплое местечко в первоклассной нью-йоркской фирме. Но тут что-то случилось. Майлс неожиданно отказался от престижной работы, отпустил бороду и перевелся на философский, в программу доктората. Потенциальный заработок Майлса съежился с трех миллионов в год до тридцати тысяч, после чего ламарцы потеряли к нему интерес. Для всех Майлс стал очередным способным подростком, который рано взлетел и быстро сгорел. Майлс всегда питал слабость к слухам и тайнам, и я решил, что лучшей второй головы мне не сыскать.
— Майлс, ты по дому скучаешь?
— Ничуть, — сказал он. — А что, ты уже заскучал?
— Пока не знаю.
— Ты же только что сюда попал! Я пробыл здесь уже сколько, семь лет. У тебя просто культурный шок. Ничего, привыкнешь.
Он отпил «Гиннесса» и вытер бороду салфеткой.
— Как лето провел? — спросил я.
— Прекрасно, консультантом в философском летнем лагере.
— Философский лагерь? Это куда ботаники попадают после смерти?
— Вижу, ты не потерял своего посредственного юмора.
— Ну, ты доволен?
— Да, хотя мне и не дали вести Ницше. Сказали: читать старшеклассникам Ницше — все равно что вручить им бутылку «Джек Дэниелс» и ключи от «порше».
Майлс сейчас глубоко погрузился в свою диссертацию о Ницше, которого нежно называл «скверным мальчишкой философии». «Ницше не верил и половине того, что писал, — сказал мне однажды Майлс. — Он просто любил подливать масло в огонь. К тому же он был сумасшедшим — сифилис разъедал его мозг. Одна из глав автобиографии Ницше называется „Почему я такой великий“».
— Майлс, можно вопрос?
