этом остановлюсь чуть позже. Затем ты рассказал о ремонетизации средневековой Европы. Суть конфликта, по твоим словам, состояла в несогласии правителя и его подданных по вопросу управления денежным стандартом. Если я правильно тебя понял, ты говорил, что европейцев не слишком занимало применение на практике идеи универсальной экономической ценности. Гораздо больше их интересовала проблема ее стандарта. Дело в том, что и правители, и подданные понимали, что манипуляция покупательной способностью фунта – то есть определение количества товаров и услуг, которые можно на него приобрести, – означала перераспределение богатства и доходов.
– Совершенно верно. В особенности – перераспределение от подданных в пользу правителя.
– Ага, и называлась эта процедура сеньоражем. Ты рассказал, что чем больше проходило времени, тем больше появлялось лиц, заинтересованных в вопросе стандарта и не желающих платить правителю огромный сеньораж. Они все жаловались и жаловались, и придумали кучу разных умных аргументов против сеньоража, и даже наняли французского епископа, чтобы он наглядно показал, насколько ошибочна такая политика. Но пользы от всего этого было ноль.
– Поскольку реальной альтернативы не просматривалось, а принудить правителя они не могли.
– Но потом какой-то умник заново открыл банковское дело, а вместе с ним – возможность в огромных масштабах выпускать частные деньги.
– Именно. Изобретение оказалось очень прибыльным для всех, но в первую очередь – для банкиров. Думаю, ты бы дико гордился собой, если бы придумал что-нибудь подобное.
– Туше! Ладно, как только банкиры поняли, что могут выпускать частные деньги, баланс сил полностью изменился. Теперь под давлением оказались правители со своим сеньоражем. Положение зашаталось – или, как ты выразился, назревало «денежное восстание». Однако основание Банка Англии позволило обеспечить спокойствие – во всяком случае, до нашего времени.
– Ну да, было заключено то самое Великое денежное соглашение. Извини, что перебиваю, но где убийство-то?
– Сразу видно, что ты детективов не читаешь. Убийство вот-вот произойдет – и, разумеется, в тот момент, когда этого никто не ждет. Но вернемся к истории. До этого все спорили: должен ли правитель манипулировать стандартом, могут ли банкиры выпускать частные деньги, и прочее, и прочее, – но все хотя бы понимали, что такое деньги. Иначе говоря, по-прежнему доминировал здравый смысл. И вот одновременно с заключением этого твоего Великого денежного соглашения произошло убийство денежного здравого смысла. Что еще хуже, злодей, уничтожив правильное понимание природы денег, скрыл все улики, а убитого подменил двойником – то есть таким взглядом на деньги и экономическую ценность, который крайне привлекателен для невежд типа меня, но на самом деле, если верить тебе, побуждает нас поступать аморально, ослабляет нашу экономику и вообще привел нас к тому, что мы, собственно говоря, и имеем сегодня на Уолл-стрит и в лондонском Сити. Убийца же, как и положено в хорошем детективе, – тот, на кого не падало и тени подозрения: самый уважаемый мыслитель эпохи Джон Локк.
– А, так вот ты о чем.
– Это было, как выражаются поклонники жанра, идеальное преступление. Никто и не заметил, что правильный взгляд на деньги подменили неправильным – никто не обвинил Локка в убийстве. Даже наоборот – в истории экономики он считается скорее героем.
– Совершенно верно. Он ведь как-никак подвел под современную либеральную демократию интеллектуальную базу.
– Ага. Но, увы, я вынужден сообщить, что у тебя в сюжете обнаруживается зияющая дыра. Видишь ли, я готов допустить, что Джон Локк в пылу споров о перечеканке монет прикончил денежный здравый смысл. Я даже готов допустить, что предложенный им двойник ни у кого не вызвал подозрений. Однако если учесть, что до этого времени здравый смысл вполне себе процветал – ты ведь сам рассказывал о многих мыслителях-экономистах, – то мне решительно непонятно, как это Локк ухитрился абсолютно всех убедить в своей правоте? Ей-богу, каким бы влиятельным он ни был, как ему удалось всех обмануть? Почему никто не заметил, что его взгляд на деньги попросту ошибочен? Уж извините, мистер Холмс, но ваша версия кажется мне слишком хлипкой.
