Неказистая лохмоногая лошаденка без понукания бежала довольно шустро, как будто понимала, что тем, кто в санях, оставаться на ви

Неказистая лохмоногая лошаденка без понукания бежала довольно шустро, как будто понимала, что тем, кто в санях, оставаться на виду не безопасно.

Яростно ненавидел Гринько Советскую власть, которая лишила его мельницы да пяти гектаров земли, на которых сезонно работало полдюжины батраков.

Назначение надрайонным проводником — главарем банд в прилуцкой округе — еще усугубило эту ненависть оуновца. Гринько сразу же сменил былую кличку Волкодав на Зубр, вложив в последнюю определенный смысл.

Поглядывая на засыпанную снегом дорогу в Садовском лесу, он с успокоением думал о том, что скоро окажется в теплом жилье. Хорошо бы еще отведать наваристого борща, который умела готовить Явдоха, жена Яшки Бибы, Сморчка, под домом которого на окраине города — просторный схрон для крайнего случая.

Гринько поймал себя на мысли, что о чем бы он не думал, каждый раз на его пути вставала Мария Сорочинская, Артистка.

Подъехав к окраине Луцка, Гринько вдруг спрыгнул с саней, пошел рядом.

— Слазь-ка и ты, Дмитро-мурло,— бросил он,— сейчас у развилки свернем, так неприметней будет. А ты возвращайся,— махнул вознице.

Парень стеганул коня, и вскоре стихли и легкий храп лошади, и скрип полозьев. Только слышались торопливые шаги двоих, входящих в город.

Гринько теперь занимало одно: дома ли Яшка с Явдохой и все ли у них ладно? Об этом узнает охранник, а сам он переждет за сараем в соседнем дворе.

Дмитро же будто пробудился от обидного обращения «Дмитро-мурло», напомнившем ему неприятные моменты в отношениях с хозяином. Семнадцатилетним пошел он в батраки к старшему Гринько. В тот год и обозвал Иван Гринько нового работника мурлом. Сразу же невзлюбив парня за то, что тот был и ростом повыше, и на лицо попривлекательнее. А мурло и рыло больше подходили хозяйскому сыну, этому кривоногому недоростку с глубоко запавшими глазами, а сейчас еще обросшему и немытому.

Дмитро никогда политикой не интересовался. Жил одной заботой: как помочь парализованной матеря. И когда та умерла, Иван Гринько одолжил денег на похороны, окончательно привязав к себе бывшего батрака. Хозяин без стеснения называл его холуем, зная, что Дмитро стерпит. И тот терпел, полагая, что деваться ему некуда: либо смерть, либо тюрьма. А душа противилась и тому, и другому. Поэтому любое приказание главаря выполнял с услужливым рвением, как и Алекса, насильно уведенный Зубром в лес.