Присев, Гринько протиснулся в узкий мерзлый проход и на четвереньках проник за дверцу.

Присев, Гринько протиснулся в узкий мерзлый проход и на четвереньках проник за дверцу. В прихожке-подсобке было свободнее, тут можно встать во весь рост. В жилом отсеке с приходом Сороки стало тесно. Сейчас тот сидел на полу возле небольшого, наподобие табурета с высокими ножками, стола, развлекая лежащих па широких нарах охранников Зубра Дмитра и Алексу:

— ...А толстая мне говорит: «Я вечером думала, приласкаешься ко мне».

Вошедший Гринько жестко посмотрел на Сороку, гаркнул:

— Хватит баб словами щупать!

Сорока вскинул к плечу открытую ладонь в знак «молчу!», при этом желваки на его скулах мгновенно собрались, напряглись, выдав истинное отношение связника к замечанию. Тут же сошла улыбка и с тощего лица костлявого Дмитра, прикрыл глаза пухленький подросток Алекса, еще не познавший девичьего поцелуя, но уже погубивший не одну человеческую жизнь.

— О Марии дозволяю рассказать,— смилостивился Гринько.— К жене брата своего не присмолился, надо думать? Тогда б Микола кишки твои на энкавэдэшном заборе развесил, не приполз бы сюда.

Петро свел густые, подбритые поверху брови, от неожиданности соображая, что от него требуется. А потом ошарашил новостью:

— Заборчик-то, друже Зубр, сменился. Неужто Мария Опанасовна не известила в тех бумагах, которые принес?

— Как — сменился? — Гринько отодвинул коптилку и взял со стола скрученные в трубочку донесения.— Ты отвечай,- когда спрашиваю.

— Так и сменился. С голубого на зеленый. Был энкавэдэшный, стал эмгэбэшный. С эмгэбэ нам теперь предстоит дело иметь. Тесная будет дружба, черт бы их побрал.

— Не будет! Запел...— склонился над привезенными Сорокой бумагами Гринько, сразу отыскав заинтересовавшую его подробность. «В областном управлении МТБ появились два новых работника, их изучаем». «В Теремновском районе чекисты провели в Лыщенском лесу операцию против одной из боевок. Вожак вместе с пятью братами погиб».

Гринько даже вскочил от удручающей новости на ноги, ему захотелось бежать куда глаза глядят. А тут еще Сорока, не ведая о возникших у надрайонного проводника тревожных мыслях, порассуждал вслух:

— Боголюбы проезжал, много военных там видел, грузовых машин. Дальше хода нет, вроде как застряли.

— Куда хода нет? — дернулся к нему Гринько.— Почему не выяснил?

— Да их повсюду понаехало, военных-то, не мне же считать.

— Ас чего ты решил, что эти, в Боголюбах, застряли? — забеспокоился Гринько.

— Топчутся без дела, не квартируются, походная кухня дымит.

Гринько простуженно прокашлялся, хрипловато бросил;

— Была бы у меня должность «директора паники», я бы тебе ее пришпилил. Хотя сорока птица тоже вредная, ты идешь, а она будто знает, куда путь держишь, наперед залетает и орет на всю округу.

— К чему это вы мне, друже Зубр? — явно обиделся связной.