С. Богорадо)
Люди издавна интуитивно чувствовали, что в этом портрете, созданном гениальным Леонардо, кроется какая-то тайна. Ведь не зря до сих пор не стихают споры о том, чей портрет на самом деле нарисовал художник.
В 1502–1506 гг. Леонардо да Винчи написал своё самое значительное произведение — портрет Моны Лизы, жены мессера Франческо дель Джокондо. Спустя многие годы картина получила более простое название — «Джоконда». Имя «Джоконда» стало условным, так как у многих возникли сомнения относительно личности женщины, изображённой на картине.
В XVI в. Джорджо Вазари, соотечественник Леонардо, автор известного «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», так и не смог объяснить, почему художник не отдал Франческо дель Джокондо портрет его жены. С тех пор появилось множество гипотез, авторы которых пытаются ответить на вопрос: кто изображён на картине? Наиболее интересной является гипотеза американских исследователей, которые пришли к выводу, что на портрете изображён сам Леонардо да Винчи. Подобное заключение было сделано в результате сравнительного анализа автопортрета художника и «Джоконды» с помощью специальной компьютерной программы. Другие исследователи, сравнивая «Джоконду» с портретами вельможных особ того времени, с другими картинами Леонардо да Винчи, давали ей иные имена, если вдруг обнаруживали портретное сходство. Самые известные среди них: герцогиня Франкавилль; Филиберта Савойская, Изабель д'Эсте, куртизанка; синьора Пачифика, любовница Джулиано Медичи и даже Пресвятая Дева Мария.
Но Леонардо, конечно же, не писал своего автопортрета под видом Моны Лизы, которая действительно позировала. В противном случае он был бы уличён и высмеян сразу же возле портрета, так как было бы легко сравнить оригинал с его изображением. Даже Рафаэль, великий художник, который, несмотря на свою молодость, был допущен к картине, ничего подобного не заметил.
Чтобы разгадать тайну «Джоконды», необходимо отметить, по крайней мере, два странных факта биографии Леонардо да Винчи.
1. Леонардо не рисовал самого себя.
До нас не дошёл ни один живописный автопортрет Леонардо. Известен лишь рисунок, сделанный через несколько лет после создания «Джоконды». В чём же кроется неприязнь Леонардо к своей внешности?
2. Леонардо не имел семьи.
Нет ни одного свидетельства о том, что он любил какую-либо женщину (не считая нежных чувств и намёка на платоническую любовь к Чечилии Галлерини, любовнице Лодовико Моро). И это при том, что Леонардо был статным и красивым, сильным и мужественным, обходительным и образованным.
Почему же Леонардо так и не полюбил ни одной женщины?
У китайцев есть, помимо чисто научного, и политический интерес: Пекин таким образом лишний раз хочет показать своему соседу, кто является настоящим лидером в этом регионе.
Правда, не обошлось и без противоречий. Ещё в 1950 г. в Китае построен мавзолей, где, по утверждению тех же китайцев, хранится прах великого Чингисхана, который был якобы обнаружен в северной провинции Цинхай. Но профессор Чан Ху — руководитель исторического музея в Урумчи и один из открывателей захоронения Чингисхана — уверяет, что прах, хранящийся в китайском мавзолее, не может принадлежать хану.
Теперь остаётся только ожидать результатов научной экспертизы. Если данное захоронение действительно таит в себе прах и сокровища Чингисхана, то такую находку можно будет считать величайшим открытием II тысячелетия.
АФАНАСИЙ НИКИТИН — ТАЙНЫЙ АГЕНТ КНЯЗЯ ТВЕРСКОГО?
(По материалам Д. Дёмина)
5 ноября 1472 г. на берегу Чёрного моря, в городе Кафа — теперь мы зовём его Феодосией — появляется загадочный странник. Прибыл он издалека, называет себя — купец Ходжа Юсуф Хоросани, а по-русски говорит чисто. Да и сам — вылитый русич, только смуглый от загара. Какие товары привёз он, да и привёз ли, мы не знаем. Только точно известно — самое дорогое, что есть у него, — листки с таинственными записями. Прячет он листки эти, где русские слова идут вперемежку со словами чужими, понятными лишь ему одному.
Долгий путь предстоит ещё страннику — Орду пройти, Литву, Московию, и пройти так, чтобы не проведал никто. И продолжает он вести свои записи, и в них уже чувствуется тревога.
Больной, измученный тяготами и лишениями, добирается он до смоленских земель. Последние записи его — словно в бреду:
«Альбасату, альхафизу альраффию альманифу альмузило альсению альвасирю…»
