С последним письмом вы прислали мне икону, где изображён Адам с животными в раю. Вот я и подумал послать вам в благодарность рисунок одной птицы, моего самого близкого друга, потому что, если бы я вам послал рисунок змеи, думаю, вы бы испугались.
Это письмо преподобный Паисий Святогорец отправил с Афона сёстрам монастыря Святого Иоанна Богослова в Суроти в 1975 году. Птица Олет, о которой идёт речь в письме, была зарянкой (малиновкой).
Я назвал её Олет, что по-арабски значит «малыш». Олет живёт на холме в пятистах метрах от моей кельи Честного Креста. Ежедневно в полдень я несу ему гостинцы и угощения.
Когда я даю ему еду, он берёт чуть-чуть и улетает. Я кричу, чтобы он вернулся, и он вскоре возвращается, тихо подлетает и прячется у меня за пазухой. Когда я ухожу, он провожает меня на расстояние примерно ста метров, и я, чтобы он не летел за мной дальше и не уставал, бросаю ему крошки, чтобы отвлечь, а сам быстро иду вперёд, пока он не потеряет меня из виду.
В последнее время Олет оставил строгую аскезу и ищет вольготной жизни. Не ест ни дроблёный рис, ни размоченные в воде сухари, только червячков, причём хочет, чтобы я подносил ему их на «тарелке» — на ладони, — садится на неё и ест. Экий прогресс!
В эти дни я наслаждаюсь обществом Олета. Кто-нибудь может спросить: «Почему ты делаешь Олету исключение? Почему к другим птицам не относишься так же, как к нему?» Отвечаю: когда я зову Олета, он прилетает вместе с другими птицами, своими друзьями; только другие сразу набрасываются на еду, а Олет прилетает не ради еды, а по послушанию и по любви.
Даже когда он голоден, может долгое время просидеть вместе со мной, пока я сам не напомню ему про еду. Сейчас установилась хорошая погода, и еды у Олета много: букашек, козявок всяких, но он всё равно прилетает, когда я его зову, хотя он и сыт, — прилетает по послушанию. Как же не радоваться этой усердной любочестной птице больше, чем другим?
Часто от большой любви мне хочется крепко сжать Олета в ладонях, но боюсь, как бы мне не уподобиться той глупой обезьяне, которая столь крепко прижимала к себе своих детёнышей, что в конце концов задушила их насмерть. Потому я сдерживаю своё сердце, смотрю на Олета и радуюсь издалека, чтобы ему не навредить.
Однажды я задержался, и, когда пришёл на холм, Олета уже не было, так как в тот день дул сильный ветер. Я оставил еду в обычном месте и ушёл. На следующий день я пошёл к Олету очень рано, потому что переживал, не съел ли его ястреб. Олет, когда увидел оставленную ему с вечера еду, «искусился помыслом», полетел по направлению к моей келье и стал ждать меня на половине пути.
Увидев меня, он от радости словно сошёл с ума. Я стал его кормить, но ему больше было нужно моё общество, чем еда. Я удивляюсь его воздержанию, любви и благодарности. Молитесь, чтобы мне быть подражателем его добродетелей. Думаю, что я вас не разочаровал, сказал всё без утайки, не спросив разрешения Олета. Надеюсь, он не огорчится, хотя и так никто, кроме вас, об этом не узнает…
Большой поклон вам от Олета и от меня. У меня в келье не только птицы, но и все животные, приходящие туда,—шакалы, зайцы, ласки, черепахи, ящерицы, змеи — насыщаются от преизлияния моей любви, насыщаюсь и я, когда насыщаются они, и все мы вместе, зверие и вси скоти, гади и птицы пернаты (см. Пс.148:10), «хвалим, благословим, поклоняемся Господеви».
