,

Там

не срублен лес под пашню,

Хорошо огнем не выжжен»

Сделал Вяйнямейнен топор, расчистил поле от леса, побросал стволы на поляне. Не тронул лишь одну белую березу, чтобы отдыхали на ее вершине птицы, чтобы куковала на ней кукушка.

Прилетел издалека небесный орел, сел на вершину белой березы. Говорит орел Вяйнямейнену:

«Хороша твоя забота,

Что березу ты не тронул,

Стройный ствол ее оставил,

Чтобы птицы отдыхали».

Ударил орел крылом о крыло, высек огненную искру. Налетели четыре ветра, раздули искру в жаркое пламя. Сжег огонь срубленные деревья, превратил рощу в плодородное поле.

— А она не любит, — с достоинством сказал Казимир. — Она профессор. Готовлю всегда я. Вот эти руки готовят, — он показал свои руки. — Руки молодые…

— Да не в том дело, не в том, — настойчиво сказала Кристина.

— Вот вы поете: «гармони?я». А что такое «гармони?я», толком даже и не знаете.

— Знаю, — возразил Казимир. — Это — кулинария.

— Нет! — страстно воскликнула Кристина. — Нет и нет! Гармония — это… Ну, Магистр?

Знаешь ты одинокий рассвет,

Знаешь холод осени синий…

Структура «Москвы кабацкой» чрезвычайно продумана. Здесь несколько небольших разделов, но, по существу, она распадается на две смысловые части: одна — пьяно-кричащая, выворачивающая душу на изнанку, другая — нежно-исповедальная, достигающая высочайших вершин лиризма. Черное и белое, тьма и свет, крик и шепот. С одной стороны:

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

С другой стороны:

Мне бы только смотреть на тебя.

Видеть глаз златокарий омут,

И чтоб прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому

«…»

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Первоначально цикл «Москва кабацкая» — всего четыре стихотворения — был напечатан в книге «Стихи скандалиста». Сюда входило и печально знаменитое обращение к Айседоре Дункан. Однако в сборник 24-го года оно не вошло: то ли по цензурным соображениям, то ли по причинам личного порядка:

«…» Пей со мною, паршивая сука,

Пей со мной.

Излюбили тебя, измызгали —

Невтерпеж.

Что ты смотришь так синими брызгами?

Иль в морду хошь? «…»

Я средь женщин тебя не первую…

Не мало вас,

Но с такою, как ты, со стервою

— Слышишь, что я говорю?

— Да, — мягко ответил я.

— Извини, я беспокою тебя?

— Нет, вовсе нет.

Он уставился на меня так, словно я отправил его в пешеходно-эротический круиз.

— Не позволите ли предложить вам выпить? — спросил я, незаметно отодвигаясь.

— Я что, по-твоему, не могу себе выпивки купить?

— Нет-нет, я не это имел в виду. Я лишь старался проявить дружелюбие.

— Ты что, голубой, мать твою?

Становилось ясно, что из этого спора победителем мне не выйти. На нас уже обращали внимание, но плотный кружок вокруг, он же точка невозврата, еще не образовался. Вот, должно быть, радость для тех, кто смотрит из-за зеркал. Может, они там жуют поп-корн и делают ставки?

Я попятился, надеясь, что более пьяные и равнодушные гости разделят нас со скандалистом. Он сделал пару неровных шагов ко мне, но споткнулся и ухватился за какого-то мужчину, немало удивив его. Воспользовавшись заминкой, я повернулся и направился самым извилистым путем в другой конец зала. Я уже был трезв как стеклышко. Зал по-прежнему заполняли гости, что весьма облегчало мне жизнь. Я очень надеялся, что гнев приятеля Деррика уже нашел новую цель — может, вешалку или барный стул.

Из разросшейся шумной толпы я выбрался в тот самый угол, откуда вышел. Здесь образовался маленький островок покоя. Я прислонился к стене, ища новый способ как-нибудь испортить вечер, когда ощутил на себе чей-то взгляд. Ближайшие столики пустовали, и только старик в плохом рыжеватом парике, сидевший один, без спутников, испытующе смотрел на меня из-под бугристых, складчатых век. Оглядев старика, я подошел и присел рядом с ним.

— Развлекаетесь? — любезно спросил он.

— Не очень.

Старик улыбнулся:

— Я тоже не очень. Не люблю званых вечеров.