каком случае предпринять активных операций против Английской Индии; или, ограничившись самой пассивной ролью, совершенно очистить от войск наших Закаспийский край, оставить его на произвол судьбы с тем, чтобы впоследствии предпринять сопряженное уже с гораздо большими трудностями новое его завоевание»[402].
В свете продолжавшихся дискуссий о перспективах Русского Туркестана особое внимание аналитиков привлек проект Кауфмана по административному обустройству края, который он разослал во все министерства и ведомства, имевшие отношения к внешней и внутренней политике. Поскольку критики справа и слева указывали на несоответствие предлагавшихсяУстановленийинтересам Российской империи, так как проектируемая система управления Туркестаном значительно увеличивала финансовое бремя, которое уже нес государственный бюджет, в доводах, приведенных Кауфманом, вновь зазвучали англофобские нотки[403].Например, делались ссылки на сильное влияние, которое оказывала бухарская и кокандская диаспоры на двор турецкого султана при поддержке британских дипломатов. Далее говорилось о благоприятной среде для распространения идей панисламизма, которую создают эти диаспоры на Ближнем и Среднем Востоке. Учитывалось и то обстоятельство, что правители ханств регулярно направляли своих эмиссаров в столицу Османской империи, чтобы заручиться поддержкой турецкого султана — формального главы всех правоверных.
Приведем отрывок из пространного меморандума ветерана туркестанских кампаний полковника Генерального штаба Л.Н. Соболева, в котором он обобщил практику утверждения русского влияния в Центральной Азии. Выводы автора дополняли англофобские рассуждения Кауфмана в отношении выгодности для Британии панисламизма в качестве знамени сопротивления продвижению России на Восток: «Под влиянием англо-индийского правительств Шер Али-хан (эмир Афганистана. —Е.С.)решил, когда слухи достигли Бухары, Самарканда и других центров Туркестана, создать могущественный альянс мусульманских государств, направленный против России. Население Бухары пришло в возбуждение; народ Хивинского ханства потерял покой, а войска вышли на границу; оренбургские степи «запылали» благодаря кочевым племенам. Такое положение дел создало угрозу нашим интересам в Центральной Азии.
Нам требовалось в действительности торпедировать оформление любого союза исламских стран, отделить воинственных туркмен от Хивинского хана и перейти в наступление против последнего как можно скорее»[404].
Соответственно, уже в июле 1868 г., то есть сразу же после победы над Кокандом и Бухарой, генерал-губернатор Кауфман строго запретил их правителям какие-либо контакты с иностранными эмиссарами без ведома русских властей[405].Одновременно, чтобы «подсластить горькую пилюлю», «полуцарь» заверил ханов в том, что русские власти предпримут все от себя зависящее для прекращения набегов туркменских племен на земледельческие оазисы бассейна Амударьи[406].
Интересно, что вопрос об отношениях с туркменскими племенами был поднят еще в декабре 1864 г. тогдашним директором Азиатского департамента МИД П.Н. Стремоуховым, который составил меморандум о необходимости занятия русскими восточного побережья Каспийского моря. Он представил убедительные аргументы в пользу скорейшего создания опорного пункта России в западном секторе туркменских земель, чтобы опередить другие восточные (читай — Персию!) и европейские (читай — Англию!) страны в попытках утвердить там свое влияние. Таким образом, превращение Каспийского моря в Русское озеро было обозначено в документе как реальная стратегическая цель политики России на Среднем Востоке[407].Однако пока руки у правительства были связаны кампаниями против Кокан-да и Бухары, далеко идущие планы Стремоухова оказались в «долгом ящике», поскольку высокие петербургские начальники посчитали их преждевременными для исполнения.
Только в конце 1860-х гг. после ликвидации самостоятельности Коканда и Бухары к его соображениям вернулись. Согласно тщательно разработанному плану операции, пехотные батальоны под командованием полковника Н.Г. Столетова, впоследствии одного из видных участников Большой Игры, высадились 5 ноября 1869 г. на восточном берегу Каспийского моря неподалеку от существовавшего ранее древнего устья Амударьи. Основной задачей десанта являлось строительство Красноводской крепости, которая была призвана стать аванпостом для последующего движения вглубь туркменских земель. Другая цель этой акции заключалась в том, чтобы отрезать племена воинственных туркмен и последнее из формально независимых государственных образований Центральной Азии — Хивинское ханство — от гипотетических союзников в лице Персии и Афганистана[408].
Подчинение Закаспийской области означало решение только одной стороны проблемы, ведь, как отмечалось выше, Кауфман и офицеры его штаба подвергались критике со стороны ряда министров, военных экспертов и представителей общественности в связи с колоссальными затратами на обустройство края. Ответом на нее призван был стать меморандум от 12 декабря 1868 г., в котором генерал-губернатор изложил калькуляцию расходов на указанные цели. Поскольку оппоненты Кауфмана определяли средний ежегодный дефицит бюджета Туркестана в 3 млн. 300 тыс. руб.[409],его задача состояла в опровержении этой цифры. Распределив расходы на три категории: снабжение туркестанских гарнизонов, проведение военных операций и осуществление собственно административных функций, — генерал-губернатор постарался оспорить мнение критиков. Согласно его расчетам, первая группа не должна была в дальнейшем увеличиваться прежними высокими темпами, вторая имела тенденцию к сокращению вместе с укреплением русских позиций в регионе, а третья компенсировалась налоговыми поступлениями от местного населения. Характерно, что в одном из первых обращений к жителям Самарканда и окрестностей 4 мая 1868 г. Кауфман объявил о том, что впредь все налоги горожан и селян будут поступать в бюджет России вместо казны бухарского эмира[410].
Поддержку туркестанской политики Кауфмана оказали известные государственные деятели и публицисты. К примеру, военный аналитик Л.Ф. Костенко доказывал, что независимо от бюджетного дефицита, Россия должна политически «переформатировать» Центральную Азию, потому что правительство сможет в таком случае получать больше доходов из этой части империи, чем из какой-либо другой, за счет эксплуатации минеральных богатств Туркестанского края. По подсчетам другого горячего сторонника деятельности Кауфмана — М. А. Терентьева, общая сумма поступлений из Туркестана в казну составила в 1873 г.3млн. 123 тыс., тогда как расходы едва превысили 2 млн. 509 тыс. руб., что образовало профицит в сумме 614 тыс. руб., если прибавить к доходам России контрибуцию, которую ейежегодно выплачивали ханства[411].Неудивительно, что еще один адепт обустройства Русского Туркестана по рецептам Кауфмана генерал-адъютант Крыжановский убеждал министра финансов М.А. Рейтерна в выдающейся роли, которую Центральной Азии предстоит сыграть на протяжении ближайших десятилетий для развития торговли и финансовой системы империи[412].
Активизация России в интересующем нас регионе не застала лондонский Кабинет врасплох. Хорошо понимая невозможность остановить процесс покорения ханств, представители как британского, так и англо-индийского правительств очень внимательно следили за действиями русских, надеясь все же «сохранить лицо» в отношениях как с азиатскими правителями, так и европейскими монархами[413].Изучение переписки между дипломатами двух стран позволяет понять доводы тех политиков на берегах Темзы, кто в сложившихся обстоятельствах стремился извлечь из русского наступления хоть какую-то выгоду. «Мы (англичане. —Е.С.), — отмечал министр иностранных дел лорд Расселл в ноте послу Бруннову 16 сентября 1865 г., — не можем никак сочувствовать эмиру Бухары, который проводит казнь британских подданных (Стоддарта и Конолли. —Е.С.),но все же желательно, чтобы Афганистан оставался независимым, неприкосновенным государством, и чтобы Персия получила содействие как России, так и Англии»[414].
В этой связи становится понятным, почему зондажи персидского шаха относительно возможности получения ханствами какой-либо военной поддержки со стороны правительства Индии встретили довольно сдержанный прием у вице-короля Лоуренса[415].Однако руководители Форин офис все же стремились уточнить возможные пределы русской экспансии в регионе. Отвечая на их запрос, Бруннов повторил «магическую формулу» российской политики на Востоке: «В принципе императорское правительство поддержало бы структуру местной администрации под протекторатом России. Но отсутствие социальных слоев, которые обладали бы авторитетом среди населения и могли бы сформировать административный орган, заставили жителей Ташкента желать, чтобы общественный порядок охранялся под скипетром императора»[416].
Складывавшаяся ситуация означала, что для Британии затруднительно и даже опасно оказаться непосредственно вовлеченной в дела ханств. Самое лучшее, что могли сделать Лондон и Калькутта, заключалось в вынужденном признании роли России как гаранта стабильности и порядка в регионе. Одновременно они продолжали убеждать царя и петербургский Кабинет в необходимости соблюдения принципов справедливого коммерческого соперничества на Среднем Востоке, что составляло основу политики «искусного сдерживания». Поскольку в этот период угрозы британским заморским владениям казались значительной части представителей властной элиты Туманного Альбиона почти что химерическими, именно задача внутренней консолидацииРаджа,как и других колониальных территорий, составляла альфу и омегу курса либералов в Азии. По словам министра иностранных дел лорда Грэнвилла, «мы (англичане. —Е.С.)не наступаем, потому что, полагаем, что лучший метод сохранения нашей обширной Индийской империи — оставаться там, где мы есть. Русские же вынуждены вольно или невольно защищать каждое новое приобретение аналогично тому, как мы это делали в предшествовавший период индийской истории»[417].Близкую точку зрения выражали вице-король лорд Нортбрук и министр по делам Индии герцог Аргайлл, которые выступали против активного сопротивления поглощению ханств Россией. 28 марта 1873 г. Нортбрук писал Аргайллу: «Я полностью согласен с Вами о ненужности какого-либо волнения среди народа Англии по поводу событий в Центральной Азии. Мое мнение может показаться парадоксальным, но оно заключается в том, что чем больше Россия расширяет свои владения в этих регионах, тем более она открыта для нашего удара и тем меньше у нее сил его отразить… Чем ближе (к границе Индии. —Е.С.)она подходит, тем менее ее вмешательство в Индии рассматривается как благословение местными мусульманами, которые наиболее опасны для нас как социальная группа»[418].
Существенно, что блестящие военные успехи Пруссии, создавшей Германскую империю на полях сражений с Францией, вдохновляли оппонентов «искусного сдерживания». Хорошо представляя себе безостановочную экспансию русских в Центральной Азии и сравнивая ситуацию на европейском субконтиненте с положением дел в пограничных районах Индии, некоторые колониальные генералы и чиновники, как, например, главнокомандующий англо-индийской армии сэр Уильям Мэнсфилд и член правительства в Калькутте сэр Генри Дюранд выступали за прямое соотнесение задачи обороны полуострова с прусскими методами, стратегией и военной организацией[419].
Тем временем напряженность в англо-русских отношениях возросла из–3а решения царского правительства 21 ноября 1870 г. в одностороннем порядке аннулировать статьи Парижского мирного договора, запрещавшие России иметь боевой флот и укрепленные базы на Черном море. Дело в том, что франко-прусская война создала для такого решенияблагоприятные международные условия, поскольку из четырех великих держав — Великобритании, России, Франции и Пруссии (Германии) — только первая могла выступить с решительным протестом, хотя даже в этом случае, по мнению осторожного Горчакова, существовала угроза начала новой англо-русской войны[420].
Расценив заявление царского МИДа как фактический выход из «концерта держав»ad hoc,что подрывало наряду с франко-прусским конфликтом стабильность в Европе, премьер-министр У. Гладстон выразил мнение, что «искра войны, зажженная в Центральной Азии, распространится по всему земному шару, туда, где у Англии и России имеются владения, и втянет