другие государства в пламя пожара»[421].Однако это признание отнюдь не означало решительного перехода лидера либералов на позиции «форвардистов», так как кроме вполне ожидавшейся в Петербурге ноты протеста, Лондон не представил царскому правительству каких-либо других, более весомых аргументов, указывавших на возможный жесткий отпор российским амбициям. Интересно, что некоторые специалисты расценили данное заявление Гладстона как исторический прецедент, использованный уже в 1930-х гг. национальным правительством Великобритании для умиротворения нацистской Германии и фашистской Италии[422].
Но даже «умиротворители» среди британской властной элиты были твердо убеждены, что Амударья призвана стать последним естественным рубежом русского продвижения вперед. В одном из частных посланий 1869 г. вице-король Индии лорд Майо выразил это мнение следующим образом: «Если только Россия не будет вынуждена действовать в согласии с нами, это означает, что она не подвергнет обструкции нашу торговлю, не будет поощрять враждебных действий или интриг против Афганистана, Яркенда, либо территорий лежащих у наших границ, и что она сильной рукой остановит внутренние смуты среди различных народов, на которые она оказывает влияние, она обнаружит, что выполнение ее миссии в Азии значительно облегчится, и что внесение цивилизации в дикие районы Средней Азии, а также окончательное установление ее власти получат существенное ускорение»[423].
Разногласия в британском истеблишменте относительно стратегии и тактики действий на Востоке свидетельствовали о несовпадении интересов отдельных социальных слоев и групп: политиков, военных, банкиров, промышленников, коммерсантов и, наконец, обывателей. «Мы постоянно растягивали линию нашей границы в Индии из–3а складывавшихся обстоятельств, — писал один военный эксперт в 1869 г., — несмотря на нашу природную склонность оставаться, насколько возможно, в разумных пределах»[424].Именно в этот период признанным рупором «форвардистов» стал упоминавшийся ранее сэр Г. Роулинсон. На протяжении тридцати лет он отстаивал свою концепцию азиатской политики в речах, статьях и меморандумах. Ее квинтэссенция заключалась в том, что «Россия враждебна, Россия — экспансионистская страна и Россия имеет замыслы в отношении Индии, чему имеется огромное количество доказательств»[425].
Программный меморандум от 20 июля 1868 г. содержал упреки Роулинсона в адрес правящих кругов Британии за пассивную позицию, занятую Кабинетом во время Крымской и Кавказской войн по отношению к горским повстанцам Черноморского региона, когда Россия, со своей стороны, несмотря на враждебность западных держав, «постепенно прокладывала свой путь с берегов Аральского моря через соленые болота нижнего Яксарта (Сырдарьи. —Е.С.)к пределам аллювиальных долин, лежащих выше пустынь…» Роулинсон разоблачал так называемую цивилизаторскую миссию России в Азии, называя ее не более чем «дымовой завесой», за которой царские стратеги разрабатывали планы прорыва к Индийскому океану. Несмотря на обещания остановить наступление, подчеркивал британский аналитик, Россия упорно продвигается к Афганистану. Он также указывал на то, что в результате оккупации Коканда и Бухары «царизм» получил удобные плацдарм и предлог для вмешательства во внутренние дела эмирата. По мнению Роулинсона, в самом ближайшем будущем Великобритания столкнется с большой опасностью: «Если Россия займет позицию, которая либо через размещение войск на Оксе, либо через оказание решающего влияния на Афганистан позволит ей в воображении туземцев бросить вызов нашему (британскому. —Е.С.)превосходству в Азии, неблагоприятный эффект будет колоссальным»[426].
Согласно Роулинсону, группа высокопоставленных алармистов при дворе Александра II продолжала запугивать императора «сказками» об антирусском альянсе мусульманских государств под эгидой Англии. Он проводил параллели между постепенным, хотя и неминуемым наступлением России в Центральной Азии и правильной осадой британской«крепости» — Индостана. Для того, чтобы не потерпеть поражение в битве за господство на Среднем Востоке и выиграть Большую Игру как глобальное соревнование двух империй, утверждал Роулинсон, важно как можно скорее усилить приготовления к войне на границах британскогоРаджаи взять под контроль ситуацию в Афганистане. Он предлагал направить специального политического резидента в Кабул, занять войсками Герат и Кандагар, и, наконец, построить сеть телеграфных, а, главное, железнодорожных линий в направлении северо–3ападного индийского фронтира[427].
Многие современники полагали, что идеи Роулинсона как нельзя лучше соответствуют менталитету властной элиты Соединенного Королевства, или, по крайней мере, большинства ведущих политических деятелей страны. Аналогичное заключение делалось и в отношении части военноэкспертного сообщества, а также прессы Великобритании и Индии. Даже лорд Майо, один из последовательных противников «наступательной» политики, заявил в декабре 1870 г.: «Что касается России, то если эта страна будет настолько глупа, чтобы атаковать Индию, горстка британских агентов и несколько сотен тысяч фунтов стерлингов золотом поднимут всю Центральную Азию против нее в священной войне. Я мог бы припасти горячую сковородку, чтобы наш друг Медведь поплясал на ней»[428].
С другой стороны, представим на мгновение, что Туркестанское генерал-губернаторство не было бы создано в 1867 г. и русские не высадили бы десант в Красноводске на восточном побережье Каспия в 1869 г. Очевидно, что при таком развитии событий Форин офис вряд ли предложил бы Петербургу проведение дипломатических консультаций по проблемам Центральной Азии. В то же время, царское правительство, обеспокоенное антицинским восстанием мусульман в Кашгарии на территории Китайского Туркестана в непосредственной близости от русского фронтира, а также пока неясными перспективами умиротворения Хивинского ханства, стремилось выиграть время, чтобы укрепиться на завоеванных территориях. В письме к Милютину от 7 марта 1872 г. Кауфман признавался, что он будет считать большой победой, если ему удастся разрешить противоречия с Хивой и Кашгарией мирным путем, поскольку каждый новый шаг в дипломатии и торговле достигался кровью. «Наш триумф в Азии будет полным, когда мы прекратим браться за оружие, чтобы заставить соседние государства исполнять наши скромные, хотя и законные требования», — подчеркнул туркестанский генерал-губернатор[429].
Можно предположить, что к началу 1870-х гг. обе стороны, но, прежде всего, Англия, осознали необходимость передышки для оценки состояния дел и принятия решений о путяхи средствах дальнейшего ведения Большой Игры.«Искусное сдерживание» или «искусный идиотизм»?
Наше исследование показывает, что британский Кабинет зондировал почву в Петербурге относительно достижения компромисса в Центральной Азии с конца 1868 г., то есть после разгрома Коканда и окончательного подчинения Бухары. 21 августа того же года, англо-индийское правительство обратилось к статс-секретарю герцогу Аргайллу со следующим заявлением: «Мы полагаем, что необходимо предпринять попытки для заключения четкого соглашения с петербургским двором относительно его проектов и планов в Центральной Азии, и что ему необходимо дать понять твердым, но вежливым языком, что вмешательство в дела Афганистана и всех тех стран, которые граничат с нашими владениями недопустимы… Истина для нас заключается в том, что продвижение России вкупе с постоянными упоминаниями в газетах о ее успехах по сравнению с тем, что называют пассивностью британского правительства, создало в умах европейцев и азиатов несколько преувеличенное, по нашему мнению, представление о ее ресурсах и силе. Хорошее взаимопонимание между двумя державами, хотя и трудно достижимое, дало бы нам возможность предпринять меры по противодействию необоснованным слухам и предотвращению ненужного алармизма»[430].
Учитывая это коллективное мнение, министр иностранных дел лорд Кларендон предложил Бруннову признать нейтральными «некоторые территории между владениями Англии и России, которые составят их пределы, и соглашения о которых будут скрупулезно соблюдаться обеими державами». В ответ Горчаков поддержал инициативу Лондона по определению «зоны, предохраняющей две империи от любого непосредственного контакта»[431].
Выступая за достижение компромисса между Лондоном и Петербургом, вице-король Майо наметил ряд принципов, которыми, по его мнению, могли бы руководствоваться сотрудники Форин офис на переговорах с петербургским Кабинетом. Он полагал, что англичанам следует смотреть на Азию как на естественное и законное поле активности русских, стремившихся использовать его как рычаг для укрепления своих позиций в Европе. Поэтому вице-король выражал уверенность, что пришло время заключить соглашение между Британией и Россией о фиксации их границ в Азии. Однако, по его мнению, империя Романовых обладала гораздо меньшими ресурсами в сравнении с Соединенным Королевством в силу своей политической и хозяйственной отсталости, и поэтому Лондону было нечего опасаться Петербурга. «Что касается населения, поступлений в казну и возможностей для обеспечения существования промежуточных (читай — буферных! —Е.С.)государств, Россия пока не достигла того уровня, который мы прошли еще три четверти века назад», — подчеркивал Майо в меморандуме, датированном 1869 годом[432].
Его двойственное отношение к покорению русскими Центральной Азии, столь характерное для многих британских политиков и общественности в викторианскую эпоху, выпукло представлено в переписке все с тем же герцогом Аргайллом. Так, 1 июля 1869 г. Майо сообщал министру по делам Индии: «Ничто не опечалит меня более всего, как если в течение моего пребывания на посту возникнет какое-либо недопонимание с Россией, — я верю, что этого может никогда не случиться, если она не будет намеренно искажать наши намерения. Однако если цели ее политики таковы, как они представлены в Московской Газете от 5 апреля, то есть она намеревается превратить Центральную Азию в стратегической форпост против Англии в случае Восточной войны, — тогда ей (России. —Е.С.)не стоит ожидать, что британское правительство будет наблюдать за ее действиями с апатией и индифферентностью»[433].
Многие критики «форвардистской» концепции Роулинсона озвучивали близкие взгляды, включая намерение сотрудничать с Россией на договорных началах. К примеру, ДжонМаклеод, лейтенант-губернатор Пенджаба, отмечал в записке от 10 октября 1868 г.: «Корректность и спокойствие, проявляемые по отношению к нашим офицерам повсюду в России, готовность, с которой географическая и топографическая информация, полученная ее военными, сообщается нам, и открытость, с которой русские газеты обсуждают события в Центральной Азии, — все, кажется, указывает, что у нее нет намерения скрывать свои шаги от нас. И как бы ни настойчива она была в стремлении обеспечить экспорти обезопасить ведение торговли с теми регионами (то есть Центральной Азией. —Е.С.),я не склонен думать, что она предпримет попытку или пожелает вытеснить нашу коммерцию, пробивающуюся на рынки тех же стран. Я надеюсь, что там хватит места для нас обоих. Во многих случаях каждый может выиграть от присутствия другого. И я убежден, что дружественная конкуренция, открытая и беспрепятственная с обеих сторон, принесет самые выгодные плоды»[434].
Осенью 1869 г. политический представитель британского правительства в Пешаваре сэр Томас Форсайт, чьи обязанности предусматривали наблюдение за ситуацией на северо–3ападной границе, отправился в Петербург для консультаций с российскими дипломатами. Аналитическая записка лорда Тендердена, представленная членам парламентапочти десять лет спустя, позволяет установить точную дату встречи эмиссара с канцлером российского правительства: «30 октября [1869 г.] он (Форсайт. —Е.С.)передал Горчакову для ознакомления письмо от лорда Майо, отражающее самое серьезное намерение достигнуть полнейшегосердечного согласия (entente cordiale) (sic!)между Россией и Англией в Азии»[435].Таким образом, это выражение впервые появилось в дипломатическом лексиконе задолго до формирования известного военно-политического союза в конце XIX — начале XX в.
Со своей стороны, царское правительство, выигрывая время для освоения завоеванных территорий и устраняя малейшую возможность оформления