Крупный скот черной масти трудолюбиво хрупает напоенной дождем травой за деревянной изгородью вокруг дома. Павлин распустил свой драный, неопрятный по случаю августовской линьки хвост, вся гордость свелась к сапфировой голове, венчику на ней и медному, мяукающему, меланхолическому крику джунглей.
Петух бентамской породы вопит: «Вста-вай-те-все! Вста-вай-те-все!» Затем показывает превосходство звучного голоса второй петух, побольше. Куры не обращают внимания, разбегаясь в стороны, скользят сквозь траву, будто лодки. Но вот они снова начинают кудахтать, стягиваясь обратно к курятнику: Гретхен вышла, чтобы задать корм.
Инверсионный след сияет там же, где и каждое утро, постепенно смещаясь сегодня к северо-востоку, туда, где восходит солнце. Его медленно сносит за хребет, который темнеет по мере того, как небо становится ярче.
Оно восстает! Оно восстает во всей своей красе!
Ежедневное чудо, с каждым днем на пару минут позже и немного южнее.
Еще одно, маленькое чудо – быстрое претворение черной лавы в светящийся красно-фиолетовый и сине-зеленый свет перед моими внимательными и восхищенными глазами – произошло, завершилось. Грубая черная скала хранит свой секрет.
Вечный колибри покушается на реальность своей неправдоподобностью. Его привлекла моя оранжевая чашка.
Крупный черный скот жует, и фыркает, и глазеет по сторонам, а за каждым животным следуют маленькие черные птички. Все твари усердно трудятся, чтобы прожить.
Я сижу на грубых черных ступеньках и стараюсь выведать секрет, который они хранят. Но не могу.
Они его хранят.