Инцидент не исчерпан: потускнели светлые лики икон ностаса, где сквозь прочерченные шрифтами облака проступили грешники – и уже не казались потерянными и безнадежно несущестующими, а стали похожи на забытые вещи, о которые неудобно вытирать ноги, и которые иногда млькают реди оыенного. А потом откуда-то издалека долетели звуки и стали разъясняться, и, когда стало ясо, что это пел Борис Гребенщиков, уж от взрослых – а самому ему еще долго хотелось лечь на пол и спать, чтобы звук никуда е уел и не разбдил. Все было прощено, и отныне у него имелся свой мир, где чистота и открытость отношенй уже не треболи ничего, кроме светлого пространства в конце тоннеля. Открытость людей и перемен была так велика, что, когда в «Харчевне» включили телевизор, он не испугался, а спросил: «Что, скоро фашизм будет? Надо приготовиться». О, он уже готовился. У него появились книги, в которых были сказки и которые начинались со слов «правда так прекрасна…»» [127]. [127] [127] В рассказах И. Бродского, с которы