Актуальность замены орудий труда, их совершенствования возникала

помещика содержался фельдшер, которого контролировал достаточно образованный управляющий, были разные мастера из дворовых людей. Этот отчет, помимо прочего, подрывает доверие к стереотипным обобщениям относительно первоочередности выполнения работ в барских имениях. У Барсукова озимые посевы личной и общественной пашни крестьян завершались ранее помещичьих[1425].Так происходило и в других имениях.
Екатеринославский помещик, спрятавшийся за криптонимом «Г. М. М.», начиная реорганизацию имения, пришедшего в упадок за время его военной службы, обращал вниманиене только на реакции соседей, но и на мнение собственных крестьян. Достигнув успехов введением улучшенной системы земледелия, усложнением севооборота, внесением удобрений, применением сельскохозяйственной техники, повысив свое и крестьянское благосостояние, он вспоминал, что вначале больше всего боялся «неудачи, которая лишила бы [его] …доверенности крестьян и дала бы справедливую пищу врагам нововведения»[1426].Одним из важных преобразований в хозяйстве Г. М. М. считал введение уборки зерновых косой вместо традиционного для крестьян серпа.
Актуальность замены орудий труда, их совершенствования возникала вследствие необходимости более рационального использования рабочих рук, уменьшения трудозатрат. Это было важно, учитывая сравнительно короткий сезон полевых работ и капризы погоды в зоне рискованного земледелия[1427],когда нужно было быстро обработать и помещичьи, и крестьянские угодья. К обсуждению этой проблемы, особенно в 1849 году, присоединилось немало землевладельцев — Г. С. Тарновский, аноним Б. А., екатеринославский помещик Р. К., Г. Ракович и др.[1428]
Крупный малороссийский помещик, владелец известной Качановки, Г. С. Тарновский, читавший во многих журналах и видевший собственными глазами, как во время сбора хлеба серпом «страждут при этой работе… не только женщины, но и все полнокровные люди, у которых от безпрестаннаго наклонения делается прилив крови к голове, тем более что жатва бывает в самую жаркую пору», в 1847 году провел «самое точное испытание», в результате которого выяснил, что выигрыш при использовании косы по сравнению ссерпом во время обработки 3 десятин поля не только составлял в денежном измерении 7 рублей 72½ копейки, но и сохранял 30 душ рабочих. Изложив свои наблюдения, в том числе и в виде детальной таблицы, автор также обмолвился о сложности задачи и необходимости совместного ее решения. Вероятно, именно этот призыв подтолкнул Б. А. возразить Тарновскому и выдвинуть контраргументы в пользу серпа (среди которых ведущий — невозможность убедить крестьян), а екатеринославца Р. К. (который также спорил с качановским «герцогом», настаивая на существенной разнице между хозяйствами разных регионов) — выступить в защиту косы.
В контексте этого спора, а также дискуссии, развернувшейся вокруг малороссийского плуга, значительный интерес представляют статьи помещика Раковича (или Раковичей). Следует заметить, что в настоящее время разобраться, «кто есть кто» из Раковичей, пока не удается, поскольку под статьями подписывались — «Ракович», «Г. Ракович» («Г.» может также означать «господин») из Нежина, «Георгий Ракович» из Прилук. Не проясняют дело ни «Малороссийский родословник», в котором фигурируют два Георгия Раковича, ни «Приложения к трудам редакционных комиссий. Сведения о помещичьих имениях»[1429],где назван целый ряд представителей этой разветвленной фамилии, в традициях которой было иметь больше десяти детей. Вероятнее, что это был подпоручик в отставке Георгий (Егор) Федорович Ракович (1798–1868), владелец села Татаровка Нежинского уезда Черниговской губернии, уездный предводитель дворянства, на что есть указание в одном из его текстов и в «Малороссийском родословнике». Но окончательное выяснение оставим биографам. В данном же случае это не имеет существенного значения. Главное, что Раковичи, публично выявляя собственные позиции, идентифицировали себя как малороссийские дворяне и активно высказывались на различные социально-экономические, да и не только, темы в различных центральных и местных изданиях — в «Полтавских губернских ведомостях», «Черниговских губернских ведомостях», «ЖМГИ», «ЗГ», «Сельском благоустройстве».
Относительно косы и серпа Г. Ракович, пытаясь примирить оппонентов, подробно показал преимущества и недостатки каждого орудия, учитывая особенности тех или иных условий хозяйствования, цели, которые могли ставиться при сборе урожая, пропел, так сказать, мировую и предложил способ использования и серпа, и косы, который увиделу российских опытных хозяев: сначала серпом рожь срезается высоко, «под колос», затем косари снимают остатки на солому, а женщины сгребают в копны. Таким образом работа могла идти успешно и легко, к тому же без необходимости менять у малороссийских крестьян «привычку вековую» к серпу. Одновременно можно было значительно «облегчить тяжелую работучеловека, жнущаго целый день в наклонном положении к земле, и притомсохранить выгоды от жнивья (выделено автором цитаты. — Т. Л.)».
Такую же цель — повысить эффективность труда и облегчить положение крестьян — Г. Ракович преследовал, изобретя собственную модель легкого плуга, в который, в отличие от тяжелого малороссийского, можно было запрягать не шесть — восемь волов, а пару лошадей[1430].Он начал популяризировать его на страницах «ЗГ» еще в 1839 году, в достаточно большой работе под названием «Изследование причин бедности и неустроенности состояния жителей Малороссийского края», и продолжил в 1844‐м — в «Замечаниях о хозяйстве Полтавской губернии», опубликованных в «ЖМГИ»[1431].В связи с этим замечу, что значительная часть наиболее активных малороссийских авторов, каких бы тем они ни касались, непременно выходили на поиск причин упадка края, неэффективности крестьянского труда и, соответственно, бедности народа, его нравственности, на размышления о назначении помещиков. И, что важно, именно в социально-экономических писаниях довольно четко проявлялись нескрываемая забота о своей родине и противопоставление ее интересов интересам других, даже украинских регионов.
Пожалуй, ничего удивительного в этом нет. Как раз социально-экономические особенности, в том числе и закрепленные за Малороссией законодательно, длительное (до 1843 года) действие Литовского статута и дальнейшее сохранение ряда его именно социально-правовых положений, существенно тормозили то, что в литературе называется ассимиляцией. Один из активных малороссийских корреспондентов различных изданий времен гласного обсуждения крестьянского вопроса, с очевидностью хорошо знавший малороссийские реалии, — А. Бутовский, полемизируя о крестьянской общине, в том числе и с Ю. Ф. Самариным, и объясняя региональную специфику общественной жизни, форм землевладения и их отличие от русской общины, на этот счет отметил: «В Малороссии, со времени ея присоединения к империи, не успели вполне обрусеть или вновь ославяниться». А о попытках некоторых левобережных помещиков перенять опыт северных братьев он написал: «В некоторых малороссийских имениях, правда не без затруднений, ввели русское хозяйство, и оно там существует, но это исключения»[1432].Итак, социально-экономическая интеграция была не таким уж легким и успешным делом.
МОРАЛЬНО-ЭТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ КРЕСТЬЯНСКОГО ВОПРОСА В ТЕКСТАХ ПОМЕЩИКОВ ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ
И все же малороссийские помещики все чаще прибегали к сравнениям и, еще раз подчеркну, именно в период серьезных экономических сдвигов несколько по-другому началипредставлять и бедность народа, края в целом, и богатство[1433].Имело ли это что-то общее с восприятием действительности «молчаливым большинством», трудно сказать. Например, К. Трутовский, путешествуя по Малороссии в 50–60‐е годы XIX века с «художественной целью», ощутил, что «…в этом чудесном крае существовало довольство, простота и радушие… Все было так красиво и чувствовалось, что народу, строго хранившему свои обычаи и вековые заветы, несмотря ни на что, жилось все-таки хорошо и привольно»[1434].Однако в данном случае важно, какие ответы давало образованное левобережное панство на вопрос: почему в крае с богатой природой «жители бедны и делаются еще беднее в сравнении с прежним их состоянием»[1435] и что с этим делать?
Дворянство отвечало на него по-разному — в значительной степени в зависимости от выявления причин упадка края. Г. Ракович, долгое время занимавшийся «устроением» своего имения, смотрел на Малороссию не как путешественник с «романтическим взглядом», который называет его родину «прелестным садом природы», любуется «пастушеской жизнью его жителей, их безпечностью, гостеприимством… веселыми играми и прочее». Для Раковича этот край был отдельной частью, но такой, которая должна быть обустроена не хуже целого. Итак, сравнивая, он считал малороссиян бедными на фоне других народов империи, а причины этого видел в особенностях народного хозяйства и образа жизни. Важнейшая же из причин малых успехов земледелия, основного занятия населения края, заключалась в «недостатке времени для тяглой работы», проистекающем из нежелания отказаться от традиционного ведения дела, и в частности от использования такого дорогого и трудоемкого орудия, как большой малороссийский плуг. И только затем следовали недостатки народного характера[1436].
Однако необходимо отметить, что нарисованный Раковичем образ малороссийского крестьянина — с такими негативными чертами, как беспечность, любовь к бедности, «медленность», «лень», «неосновательность», привычка перекладывать собственные хозяйственные неудачи на «тяжелую землю», погоду, на другие обстоятельства, — был пущен в широкий оборот[1437] именно благодаря большому читательскому кругу периодики, не сравнимому с травелогами начала XIX века, в которых встречаются примерно такие же характеристики[1438],или записками С. М. Кочубея. В первую очередь это касается тезиса относительно влияния на характер крестьян их любимого животного — вола: «Медленность воловой работы производит и самаго работника в некоторый род усыпительнаго равнодушия и безпечности»[1439].
Справедливости ради следует сказать, что сравнение малороссиянина с волом не было личной выдумкой Г. Раковича. Можно предположить, что оно стало не только результатом его собственных наблюдений. В литературе начала XIX века к нему прибегали русские путешественники по югу империи, в частности П. И. Сумароков и И. М. Долгорукий — соответствующие цитаты из их записок приводят разные авторы, независимо от задач своих исследований[1440].Сумароков, далеко не все малороссийские заметки которого, по мнению Л. Д. Синицкого, отличаются особенно высокой ценностью, считал, что крестьян «…к медленности<…>приучают волы». В двух травелогах князя Долгорукого можно встретить достаточно сравнений «хохла» с волом — и того-де, и другого к деятельности необходимо подталкивать плетьми[1441].Правда, как отметил А. П. Толочко, Долгорукий писал о правобережных украинцах, которых князь, похоже, отличал от «малороссов» левого берега. И, хотя путешественники преимущественно видели то, что вычитали из книг[1442],образ малоросса (или «хохла») — вола в других произведениях конца XVIII — начала XIX века мне найти не удалось. Нет его ни у Я. М. Марковича, ни у Отто фон Гуна, ни у А. И. Левшина[1443].
Трудно сказать также, был ли знаком с «путешествиями» Сумарокова и Долгорукого Г. Ракович. Однако, вероятно, такой образ все же бытовал в определенных кругах образованной, в том числе и малороссийской, публики. Н. В. Стороженко в своей классической монографии привел письмо Н. Г. Репнина к В. П. Кочубею от 27 января 1833 года, где делалась