гонения на инакомыслие

Иногда диссидентам «сходили с рук» даже серьезные правонарушения. Так, во время процесса над Ю.Орловым в 1978 г., А.Сахаров и Е.Боннэр, участвовавшие в митинге у здания суда, во время потасовки нанесли удары сотрудникам КГБ и милиционеру. Административный суд ограничился 442 штрафом соответственно в 50 и 40 рублей39. Во времена «демократии» наказания за подобные действия были гораздо более серьезными. Вообще режим старался не злоупотреблять арестами. В брежневские времена некоторые решения об арестах принимались на самом высоком уровне и были, как правило, связаны со сложными внешне- и внутриполитическими соображениями. Оказавшись под арестом, подследственный изолировался от внешнего мира. Начинались допросы, которые часто походили на академические дискуссии. Допрашивая писателя Л.Тимофеева, подполковник А.Губинский квалифицированно разбирает источники, приведенные в книге подследственного и подводит итог: «Таким образом, сделанный вами вывод в этой части не вытекает из использованного источника, то есть утверждение о тысячах колхозах по цифрам неурожайного года и относящимся всего к трем колхозам одной нечерноземной области противоречат объективному исследованию данного вопроса». Чем не фрагмент научной конференции? Далее тон «научного оппонента» становится более грозным: «К тому же говорилось о 6—7 пудах зерна и 10—15 рублях деньгами как о сумме оплаты труда колхозников за год, без учета количества выработанных трудодней — дополнительное свидетельство необъективности и преднамеренного искажения действительности». Итог «научного выступления» уже совсем не академичен: «Покажите, разве это не является подтверждением вашего умышленного истолкования любых данных в ущерб их объективности, с целью возведения злобных клеветнических измышлений на существующий в СССР государственный и общественный строй»40. Результат — 11 лет лишения свободы уже в «горбачевском» 1985 г. Рискованная игра в научный спор расширяла поле многомыслия, полулегально существовавшего в обществе. Здесь все зависело от резкости выражений, от открытого вызова власти, от неуступчивости ей. «Источники», которые диссиденты использовали для обоснования своих резких выводов, часто можно было взять в библиотеке. Разговоры, которые потом инкриминировались в качестве преступных, велись далеко не только диссидентами. «Ситуация, отдаленная хотя бы на десять лет в прошлое, многим видится уже не столь четко. Идеологическое утрирование накладывает свой отпечаток. Кое-кому застой уже представляется как всеобщее оцепенение от страха, и на его фоне светится героико-романтическая роль диссидентов. Но если бы господствовал леденящий страх у населения, то не было бы и диссидентов. В действительности они шли на шаг впереди общественного сознания по пути оппозиционности. Правда именно этот шаг мог оказаться роковым. Уже многие не любили власть, издевались над престарелыми правителями, скорее, презирали, чем боялись, карательные органы. Но чувства эти не были демонстративными. Население усвоило негласно выработанные правила поведения и держалось в рамках этих правил. И правительство не требовало искреннего обожания... Начальство заботилось только об исключении демонстративности, открытости неповиновения, его организованности и огласки за рубежом. Вот почему раскаявшихся, “припавших к стопам” диссидентов легко прощали. Нужен был лишь знак покорности. Но и для 443 тех, кто ступил на стезю диссидентства, как бы сами собой установились правила поведения, допускаемого властью, только уже другие, особые правила. Время от времени власти напоминали о существовании этих очерченных границ: обысками, “профилактическими беседами”, слежкой», — считает П.Волко