В определенной степени характер отношений Полетики

судебные разбирательства, длительная переписка, споры. В 1782 году Григорий Андреевич подал в нижний земский суд Погарского уезда очередное «доношение», которое в подробностях раскрывает суть проблемы. Оказывается, не всегда выполнялись судебные предписания, бесполезными были уговоры заседателей суда, лица, принимавшие людей без внимания к «месту прописки», не спешили или вовсе отказывались их возвращать[606].Кстати, А. М. Лазаревский на многих примерах показал, что в Малороссии порядка с крестьянскими переходами не было[607].Вот и возникает вопрос: разве панам удалось бы самостоятельно, без указа 1783 года справиться с проблемой? Да и так ли уж неправ в этом случае был А. П. Шликевич?
В определенной степени характер отношений Полетики с подданными, мужиками, раскрывается на основании текста его завещания (от 20 ноября 1784 года), в десятом пункте которого он писал: «Что ж касается до людей наших, бывших вольных, а ныне к нам в ревизию добровольно записавшихся, то об оных прошу и советую жене моей, чтоб она, кто из них пожелает отойти, дала им отпускныя с тем, чтоб они записывались в ревизию, где пожелают, а из нашей выключены были, ибо таковое им от меня обещание дано и грешно будет не додержать им слова»[608].
Законник, юрист в обществе, которому пока были нужны не столько юристы, сколько «стряпчие»[609],Г. А. Полетика не мог не соблюдать в точности не только новые предписания верховной власти, изменившие характер социальных отношений на Левобережье, но и свои договоренности с крестьянами, базировавшиеся на традиции. И все же, думаю, подход этого неординарного человека к новым общественным реалиям, постепенно оформлявшимся в крае под влиянием ревизии 1782 года и царского указа 3 мая 1783 года, не был исключительным. Подобные «договорные» отношения, вероятно, возникали и между другими помещиками и их мужиками.
Указ 3 мая 1783 года, несмотря на то что в нем о крепостном праве прямо не говорилось, в отечественной исторической науке по вполне понятным причинам оценивался резко отрицательно. Не вдаваясь в историографические подробности, отмечу лишь, что в современной русистике существуют различные, в том числе и более сдержанные, оценки как данного документа, так и социальной политики Екатерины II вообще, довольно подробно, о чем уже говорилось, обобщенные А. Б. Каменским. К тому же в недавних исследованиях ставится под сомнение целый ряд стереотипов, в частности об «узаконенном произволе помещика»[610]

полном бесправии крепостных крестьян[611] и др.
Задавшись вопросом, входила ли борьба с крепостным правом в политическую программу Екатерины II, ответ, как и большинство историков, Каменский стал искать, анализируя документы, отражающие взгляды императрицы на проблему. Разбирая детально текст и контекст каждого указа, манифеста, историк пытался понять смысл, вкладываемый в них автором. Так, реальное содержание сенатского указа 17 января 1765 года, предоставлявшего помещикам право высылать крестьян в Сибирь, было, как считал историк, непонятным в то время для императрицы и воспринималось ею как экономическое мероприятие[612].Сенатский указ 22 августа 1767 года, запрещающий крестьянам подавать жалобы на помещиков непосредственно в руки монарха, только повторял норму, существовавшую еще с XVII века. Это была реакция Екатерины II на большое количество жалоб, поданных во время ее путешествия по Волге весной того же года[613].Отмечу, что эти указы, разумеется, не касались Левобережной Украины. Но украинские историки обычно обращают на них внимание и в контексте отечественного прошлого.
На материалах Законодательной комиссии и последующей затем законотворческой деятельности Екатерины II Каменский показал новации во взглядах на крестьянскую проблему, отразившиеся в появлении в документах категории «свободные крестьяне», в стремлении решения в пользу крестьян важных для того времени вопросов о собственности на движимое имущество и их праве жаловаться на своих помещиков. Существенным, с его точки зрения, был и сам факт регламентации владельческих прав, которым подчеркивался «далеко не безусловный характер помещичьей власти над крестьянами»[614].В монарших проектах также фиксировалось право крепостных владеть движимым имуществом. Определенные намерения правительства идти в таком направлении подтверждают и законодательные акты 80‐х годов XVIII века. В частности, Каменский поддержал точку зрения Р. Бартлетта, согласно которой вопрос о владении душами был обойден и в Манифесте 28 июня 1782 года (за дворянством закреплялось право собственности на землю, недра, фабрики, заводы, снимались запреты на использование лесов), и в Жалованной грамоте дворянству[615].
Итак, историк пришел к выводу, что в стране не существовало положительного законодательства, в котором четко было бы записано монопольное право дворянства на «крещеную собственность» и определялись бы его собственнические права[616].Стремления дворянства решить эту проблему в екатерининское время оказались безрезультатными. В бумагах, вышедших из-под пера императрицы, прямо не говорилось о праве владеть крепостными душами, в связи с чем историк писал:
Таким образом, можно заключить, что Екатерина II, несмотря на давление на нее со стороны дворянства, не пошла на создание позитивного законодательства, закреплявшего исключительное право дворян на владение «крещеной собственностью». По сути дела, крепостное право по-прежнему регулировалось в основном казуальным законодательством, не охватывавшим все сферы, и обычным правом, а потому в определенной мере носило внеправовой характер. В то же время само явление крепостничества не могло не развиваться под влиянием изменений в хозяйственной жизни страны и целого ряда других факторов. И развивалось оно, несомненно, в сторону усиления крепостного гнета[617].
В отношении акта 3 мая 1783 года Каменский, вслед за Д. Гриффитсом, отмечал, что этот указ, хотя и противоречил убеждениям императрицы и данным в инструкции П. А. Румянцеву установкам, являлсяне социальным,а административным и фискальным и был вызван осложнениями финансовой ситуации в связи с возможной войной с Турцией[618].Его последствия — это уже другой вопрос. Но насколько быстро они проявились, увидим далее. Пока же можно предположить, что в данном документе могли видеть в малороссийском обществе тот же смысл, какой вкладывался в него, в трактовке современных русистов, Екатериной II[619].Именно это, думаю, прочитывается и в упомянутом завещании Г. А. Полетики. К тому же, если говорить о свободе передвижения в России, то она не была предусмотрена ни для одного сословия, за исключением дворянства[620].
Несколько иным могло быть отношение к так называемым дворовым, о которых уже в Екатерининской комиссии вели споры слободские и левобережные депутаты. К сожалению, в украинской историографии невозможно найти ответ на вопрос: что же собой представляла эта категория на территории Левобережья? Вообще малые социальные и социопрофессиональные группы Гетманщины только начинают заново, после исследований конца XIX — начала XX века, интересовать украинских ученых, в поле зрения которых попадают такие категории казачества, как «куриньчики», «стрельцы», «протекциянты» (протекцианты), «дворяне», «казаки в подданстве», «казаки в поспольстве» и др.[621] Но чем по крайней мере некоторые из них отличались (или нет) от тех же дворовых — можно только догадываться. Не помогает пониманию и попытка представить микросоциумы неказацкого населения Полтавского полка в начале XVIII века на основе переписных книг, где также упоминаются «протекцианты», различные группы «подданных», «подсоседки посполитые», которые освобождались от выполнения так называемых «общенародных повинностей»[622].
Теперь же важно отметить, что в пункте восемнадцатом «Возражения» Г. А. Полетики упоминались не только «дворовые», но и «вольные и невольные люди, наследные и на землях владельческих селящиеся мужики», которые, очевидно, различались и тем, «как одних принимать и добровольно увольнять, а другим каким образом самовольная отлучка почитается в преступление»[623].Вероятно, эти категории существовали давно. С. В. Думин, исследуя крестьянство западнорусских земель в речьпосполитский период, преимущественно на материалах первой половины XVII века, выделял и очерчивал статус, обязанности, льготы «подданных» (сельскохозяйственный люд населенных имений независимо от повинностей и имущественного состояния), «старожилых крестьян», «слободчиков», «загородников», «халупников», «коморников», «бобылей». А вот насчет дворовых историк лишь отметил: «Известные автору источники не сохранили данных о положении дворовых, имевшихся во многих имениях. Очевидно, жили в господских домах»[624].
О том, что дворовые, дворня были известны в Гетманщине по крайней мере в середине XVIII века, свидетельствуют источники мемуарного характера. В частности, А. М. Маркович в «Малороссийской свадьбе»[625] писал: «Но дворня была: домоправитель, поверенный, комнатные служители, кучеры, охотники, трубач, бояре, т. е. верховые, которые во время поездок полковника скакаливпереди, и проч. Сверх того, домовой священник и дьячок». Здесь же отмечалось, что отношение к дворовым в старые времена, т. е. в середине XVIII века, было другим: «Дворовые люди лучшие имели, как и всегда и везде, преимущество перед другими, но в то время они пользовались почестию, которая после вышла из обычая». Те из них, кто поведением и заслугами добился уважения, «пользовались правом обедать за одним столом с панами»[626].Вероятно, количество дворовых могло зависеть от ранга и состояния старшины. Но, например, В. И. Маркович, принадлежавший к числу зажиточных помещиков Полтавщины второй половины XVIII века, среди дворни имел одних только «поварят» тридцать человек[627].В конце XVIII века дворовые также подавались в бега и сами возвращались к своим хозяевам, что, видимо, было обычным делом. П. С. Милорадович в письме к сыну Григорию в 1790 году спокойно писал: «…служитель твой… было от тебя бежал, а после сам возвратился»[628].
Кажется, именно в отношениях с дворовыми скорее всего могли усваиваться новые формы взаимоотношений, навеянные в том числе и знакомством с российской практикой. Во всяком случае, к такому мнению подталкивает один из (пока что) эксклюзивных документов, представляющий собой образец более четкой регламентации обязанностей дворовых на российский манер. Речь идет о написанной Г. А. Полетикой инструкции «Должности дворовых людей»[629].Документ этот, безусловно, необходимо рассматривать в контексте эпохи, а его автора следует поместить в один ряд с составителями подобных материалов — П. А. Румянцевым, Григорием и Владимиром Орловыми, М. М. Щербатовым и другими, с большинством из которых Григорий Андреевич был хорошо знаком, поэтому их влияние не стоит исключать. Содержательно наказ Полетики приближается к соответствующим разделам «Учреждения» П. А. Румянцева (оно уже упоминалось в части примечаний), с той лишь разницей, что рекомендации последнего адресовались в первую очередь дворовым, так называемым «деловым людям», работавшим в приусадебном хозяйстве, а не домашней прислуге, ближе всего стоявшей к хозяину и, как правило, проходившей специальную выучку. Не исключено, что Григорий Андреевич хорошо знал инструкции А. Т. Болотова и П. И. Рычкова, опубликованные в 1770 году ВЭО в качестве образцовых.
Наставления дворовым были написаны Полетикой вскоре после окончательного выхода в 1773 году в отставку и возвращения из столицы на родину. Поэтому интересно, что — при всей той патриархальности жизни и социального взаимодействия в Гетманщине конца XVIII — начала XIX века, которая с ностальгией вспоминалась еще в середине XIX века, — данная инструкция достаточно ярко свидетельствует о начале медленной инкорпорации левобережного панства в российское культурно-хозяйственное пространство. Вместо «домоправителя» здесь уже фигурирует «дворецкий»,