правозащита

С диссидентами дело обстояло иначе: «По самосознанию и по характеру деятельности правозащитное движение является не политическим, а нравственным», — считает Л.Алексеева11. Нравственные нормы диссидентов были с этим обществом несовместимы. Л.Богораз, С.Голицын и С.Ковалев также полагают, что «импульсом к участию в правозащитной деятельности была нравственная позиция (осознаваемая с большей или меньшей степенью обобщения) — личная позиция»12. А.Сахаров писал в письме Горбачеву 19 февраля 1986 г.: «Цели их действий в подавляющем большинстве слу- 428 чаев были высокими — стремление к справедливости, гласности, законности (что бы ни писали о них беспринципные пасквилянты). Люди не идут на такие жертвы ради корысти или тщеславия, ради низменных или мелочных целей!»13. Это — несомненная правда. Приведем только один пример: Г.Павловскому КГБ предлагало отказаться от сотрудничества с журналом «Поиски» либо, даже оставаясь в редколлегии, отказаться от реальной работы. Он предпочел суд14. Но как возникала эта «завышенная» планка моральных норм? Что позволило этим людям преодолеть барьер между человеком иерархическим и человеком идейным, перейдя ко второму состаянию в самый «неподходящий» момент с точки зрения общественных условий. Легко участвовать в несанкционированной общественной активности вместе со всем обществом или хотя бы в период «оттепели». Но в 70-е гг. решиться на это было гораздо труднее, и диссиденты представляли из себя явление исключительное. П.Волков пишет: «Они развивались как личности в нескольких средах: чаще ... в среде интеллектуальной молодежи столиц, остро формировавшей дух времени: 2-ая Московская физматшкола, астрономический кружок дворца пионеров и школьников и т.п., столичные НИИ и творческие объединения, либо в среде людей, затронутых прежними репрессиями. Микросреда стимулировала индивидуальные проявления человека часто в направлении дистанцирования от черт иной, более широкой среды. Но решающий сдвиг состоял в однажды обострившемся конфликте с миром официоза, в осознании своей чужеродности ему через некое событие: акт официоза обидевший, задевший чувства или ограничивший возможности человека. Вот тут и проявлялись ранее незаметные черты характера. Если человек слабовольный пасовал и худо-бедно приспосабливался к своей участи, то человек с характером становился непреклонным. Нет нужды разбирать, прав или не прав был человек, натолкнувшийся на твердость официоза, это нисколько не меняет исход ситуации. Официоз воспринимался отныне как враждебная сила и всякий вновь замеченный его порок ставился ему в вину как злоумышленный, дело нередко заканчивалось пустым негативизмом, когда суждения самого отвлеченного характера накладывали отпечаток непосредственно на быт, причем отпечаток весьма болезненный. Так, например, мой знакомый бросил работу и бедствовал. А на вопрос, почему он это сделал, стал объяснять, что в СССР зарплата инженера меньше, чем пособие по безработице в Америке, поэтому он работать не согласен. Мысль, что он живет не в Америке и придется приспосабливаться, хотя бы для обеспечения первичных жизненных нужд, для него была неприемлема. Это, конечно, крайний пример, но в той или иной мере подобные установки сказывались на поведении диссидентов... Диссиденты походили друг на друга в том, что их душевный склад был эксцентрическим. То есть какая-либо черта характера сильно превалировала. Это могла быть особая реактивность психики, повышенная впечатлительность, эмоциональность скрытая или более явная, импульсивность. Людей толстокожих, инертных среди них не было... Болезненное самомнение, самолюбие, подчеркивание значения своей личной позиции. И трудно отрицать за ними мо- 429 ральное право на это, ибо оплачивалось все высокой ценой. Если, конечно, в решающий момент испытания диссидент не раскаивался. Поскольку мы прощаем слабости, скажем, звездам эстрады, то можем простить их и известным диссидентам... И умных, и глупых среди диссидентов было куда больше, чем статистическая норма для населения в целом. В том-то и дело, что это была интеллектуально поразительно сильно дифференцированная среда»15. Связь этической доминанты диссидентского движения и его импульсивности, отсутствия продуманной стратегии признают и авторитетные диссиденты: «Эта позиция определялась ощущением полной нравственной несовместимости с происходящим. Она не была основана на размышлениях и прогнозах отдаленных последствий, не предполагала отдаленной конечной цели. Она исходила из нравственной невозможности промолчать, отвернуться, не заметить — сегодня. Поэтому и перед тем, как пойти в тюрьму, и кончая срок, человек был уверен, что поступил правильно, но не готов был ответить на вопрос, какие именно результаты своей деятельности он бы хотел увидеть в будущем» 16.