Чернявский
Едва оправились от бомбежки и позавтракали, как Чернявский приказал мне — старшему на батарее — взять с собой разведчика, связиста, четыре катушки кабеля и идти с ним — он отправлялся к линии фронта, чтобы отыскать место для орудий, откуда нам предстоит стрелять по противнику.
Чернявский с прибытием на фронт оживился, повеселел. Было видно, что ему не терпится как можно скорее добраться до врага, что у него свои, фронтовые с ним счеты, он будто торопился исправить ранее допущенную ошибку, отомстить за нее — и теперь, сформировав после госпиталя свою батарею, едва выгрузив ее с платформ, спешил испробовать новенькие гаубицы на немцах, для чего и бежал сейчас напрямик по болоту к деревне Дешевке: там, на переднем крае, он займет наблюдательный пункт и увидит врага, а завтра к утру его батарея уже будет стоять на выбранной им закрытой огневой позиции, километрах в двух сзади от его НП, — и он наконец откроет огонь по немцам! Ему уже представлялись мощные разрывы снарядов, мечущиеся в панике фашисты…
После выгрузки наш 1028-й артиллерийский полк в течение недели должен был войти в боевые порядки воевавших подо Ржевом частей, чтобы 30 июля принять участие в наступлении. Но Чернявский упросил командира дивизии Андреева разрешить нам вступить в бой с немцами НЕМЕДЛЯ! И сейчас, перепрыгивая с кочки на кочку, Чернявский буквально летел на встречу с врагом! Наверное, ни один самый страстный любовник не спешил так на свидание, как мчался на встречу с врагом наш командир батареи Чернявский! Наверное, только в детстве с таким же нетерпением он бежал со своей первой удочкой на первую в жизни рыбалку! Так насолили ему фашисты, так обидели и унизили, изранили его душу, что жажде отмщения не было конца…
След в след за командиром, тоже скача по кочкам, бежали, едва поспевая, мы, его подчиненные: я, связист Синицин и разведчик Калугин. Все мы были почти вдвое моложе своего комбата, но за десять километров бега заметно приустали. Зато Чернявский, как молодой, был в полной форме! Вот, оказывается, зачем изо дня в день тренировали нас в беге во время формирования! Но мы и тогда, и сейчас не роптали. Нам, безусым, тридцатипятилетний старший лейтенант казался стариком: все он знал, все умел, строго спрашивал с нас, но и относился к нам отечески, и мы слушались его и готовы были выполнить любое его задание.