Мы уже собирались мыть посуду, когда он еще раз показался на глаза. Мышь опять была при нем, заметно менее проворная, но еще живая. Пард выглядел сконфуженным, обеспокоенным, фрустрированным, как всегда, когда поймал мышь: инстинкт охотника велел ему схватить добычу и принести семье как трофей, или игрушку, или еду, но инстинкта, который бы подсказал ему, как поступить дальше – убить мышь, – у него не было.
Кот с мышью – стереотипный пример жестокости. Я хочу, чтобы вы поняли: я не верю в способность животного к жестокости. Она подразумевает сознание боли другого и намерение причинить ее. Жестокость – это исключительно наша черта. Человеческие существа продолжают проявлять ее, совершенствоваться в ней, освящать свое право на нее законом. Впрочем, хвастаемся ею мы редко. Мы предпочитаем отстраняться от жестокости, именовать ее бесчеловечностью и приписывать ее животным. Мы не хотим признавать невинность животных, которая изобличает нашу вину.
Наверное, я могла бы отобрать мышь и выпустить снаружи, чтоб избавить от мучений (Чарльз тут не помощник, после недавней операции ему запрещено нагибаться). Но я не стала даже пробовать. Чтобы поступить так, мне нужно иметь серьезную мотивацию, а я… Я не чувствовала ни вины, ни стыда, произошедшее меня только огорчило.
Я никогда не могла встать между котом и его добычей. Когда мне было двенадцать или около того, наш кот поймал воробья на газоне. При этом присутствовали двое моих братьев и отец. Все трое закричали, попытались отнять птицу и даже сумели, подняв суматоху и облако перьев. Я хорошо помню это, потому что ясно сознавала в тот момент свое нежелание присоединиться к происходящему. Я не одобряла вмешательства. Я считала, что это дело птицы и кота, и мы не должны влезать между ними. Такая позиция может показаться очень хладнокровной, ну и ладно. Есть и другие вопросы жизни и смерти, на которые у меня такая же мгновенная, безусловная, инстинктивная реакция – правильно только так и никак иначе, – которая не зависит от симпатий или доброты, не имеет ничего общего с рассудком и не может быть оправдана доводами обыкновенной морали. Но они не в силах и поколебать ее.