В среду перед операцией у нас состоялся окончательный разговор. Выбранное для него время совпадало с часом побега. Шон сидел в машине, припаркованной у боковых ворот больницы Хаммерсмита на Артиллери-роу, узкой улочке, отделявшей ее от тюрьмы, там же, где он будет ждать меня в условленный вечер. Шон спрятал рацию в букете цветов, создававшем впечатление, что его хозяин собирается навестить кого-то в больнице. Я зашел в камеру моего связного, откуда и вызвал Шона по рации.
Мы убедились в том, что с обеих сторон все в порядке и операция может начаться, как и запланировано. На всякий "пожарный" случай мы решили связаться еще раз в субботу, во время ленча, дабы убедиться, что в последний момент не возникло никаких помех. Прежде чем уйти из эфира, Шон пропел своим мелодичным голосом старую ирландскую песню: "Я пойду рядом с тобой".
Мешкать было нельзя. Летом произошел скандальный побег шести заключенных. Некоторые из них были особо опасны. Это получило отклик в прессе, и власти стали принимать меры повышенной безопасности: высокие боковые окна затягивали толстой стальной сеткой. Работы в секторах "А" и "В" были уже окончены и теперь велись в секторе "С". На следующей неделе очередь должна была дойти до сектора "D". Хорошо, что как истинные бюрократы они работали, следуя алфавитному порядку.
В будках по оба конца стены теперь постоянно дежурила охрана. С этих выгодных позиций стена просматривалась с обеих сторон по всей длине. Мы решили, что, если меня заметят и поднимут тревогу, у нас будет достаточно времени скрыться до того, как патруль достигнет стены.
Побег был спланирован таким образом, что не было нужды прибегать к насилию, так что мы с Пэтом и Майклом решили однозначно: Шон не станет брать с собой никакого оружия и ни в коем случае не применит силу.
В субботу, в час дня, у нас состоялся заключительный разговор. Никаких неожиданных помех не возникло, в этот день в самом деле собирались показывать фильм, и мы могли действовать, как условились. Стекло неподвижного сегмента в нижнем углу окна, рядом с полом, мы вынули за день до того. Это было нетрудно (так как оно уже было разбито) и прошло незамеченным. В последний момент оставалось лишь выломать железную перегородку.
Многие заключенные использовали свободное субботнее время, для того чтобы прибраться в камерах и проветрить одеяла, развесив их на стальных перилах площадок. Таким образом, не было ничего особенного в том, что на перилах напротив той части окна, сквозь которую я собирался пролезть, висели одеяла, надежно закрывая ее от взглядов двух охранников, дежуривших на посту в центре коридора.
По субботам, в половине четвертого, в Скрабе пили чай. В половине пятого большая часть заключенных пошла смотреть кино, посещение которого было добровольным. Сектор затих и опустел. В противоположном его конце группка заключенных сидела вокруг телевизора, за столами шла игра в карты. Один из дежурных охранников смотрел телевизор, другой, сидя на центральном посту, читал. Это были самые тихие часы за всю неделю.
Казалось, время течет убийственно медленно. Я зашел в камеру к де Кореи попрощаться. Он пожелал мне удачи и попросил подарить ему что-нибудь на память. Я вернулся к себе, подписал мой Коран с параллельными арабским и английским текстами и отдал ему. Затем неспеша подошел к телевизору. Насильно заставив себя немного посмотреть передачу, я отправился в камеру, перекинувшись по дороге парой фраз о футболе с охранником. Я решил принять душ: это должно было меня успокоить, и, что бы ни случилось, я по крайней мере буду чистым. В душевой я провел время, болтая с несколькими парнями, а на обратном пути в камеру налил кружку чая. Охранника на посту не было, он ушел в подсобку играть в шахматы. Еще полчаса — и время побега настанет. Я посмотрел в окно и с радостью обнаружил, что погода окончательно испортилась, моросил дождь. Скоро начнет смеркаться, и видимость ухудшится. Все шло как нельзя лучше.