Скрябина была не единственной ленинградкой, испытывавшей смешанные чувства по поводу немецкого нападения. Повсюду гнев на нацист

Когда Лихачев вернулся в город в понедельник, он нашел его мрачным и тихим. На факультете русской литературы университета, расположенном в здании, которое когда—то было таможней на восточной оконечности Васильевского острова, ныне называемом "Пушкинским домом", люди были необычайно разговорчивы, хотя, как обычно, "огляделись", прежде чем высказаться: "Все были удивлены, что буквально за несколько дней до того, как в Финляндию было отправлено очень большое количество зерна—это было в газетах... Больше всего говорил А. И. Грушкин, делая фантастические предложения, но все “патриотические”.’ На Кировском заводе информаторы фиксировали реакцию простых рабочих. Ораторы на публичном собрании были предсказуемо решительны: "Я не могу найти слов, чтобы описать немыслимое предательство фашистских собак", - заявил один из них. "Наш долг-объединиться вокруг правительства и товарища Сталина, забыть о себе и вложить все силы в работу на фронт". Но наедине люди были злы и напуганы:

Подслушано, как товарищ Мартынов сказал в частной беседе: "Видите, мы кормим Гитлера нашим хлебом, а теперь он повернулся против нас!" Е. П. Батманова заявила, что слышала, что Ханко [советская военно-морская база к западу от Хельсинки] была захвачена немцами. Присутствующие члены партии резко упрекнули ее и объяснили другим товарищам, что такой разговор вреден и в интересах вражеских элементов.

На следующий день директор столовой товарищ Соловьев отложил обед… из - за проблем с транспортом. Среди тех, кто ждал, был подслушан следующий разговор: “Идет только второй день войны, а хлеба уже нет. Если война продлится год, мы все умрем с голоду”{2}.

Однако в подавляющем большинстве случаев общественное настроение в первые несколько дней войны было настроением подлинного патриотизма. Еще до того, как 27 июня вышел приказ о всеобщей мобилизации, очереди потенциальных добровольцев образовались у местных партийных офисов, военкоматов и заводских штабов. В общей сложности около 100 000 ленинградцев добровольно вызвались в первые двадцать четыре часа войны, задолго до того, как официальные лица получили возможность их призвать.{3} К четвергу 26-го Кировский завод смог сообщить, что он получил более девятисот заявок на участие в работах милиция и 110 новых заявлений о вступлении в партию. В районный военкомат поступило более тысячи просьб, как от женщин, так и от мужчин, об отправке на фронт.{4} В день объявления войны восьмилетний Игорь Кругляков отправился со своим отцом и дядями в фотостудию Карла Буллы на Невском проспекте, чтобы позировать для семейного портрета. На следующий день он вспоминает: "Мы отправились на Петроградскую сторону, чтобы сопровождать моего отца в военную комиссию. Я помню, что в то время двор был окружен зданиями со всех сторон. Там был небольшой контрольный пункт, и его так или иначе быстро зарегистрировали. Он ушел в тот же вечер " {5}.

В течение следующих нескольких недель партийные работники организовали хорошо организованные, но, тем не менее, полуволевые акции по сбору средств на оборону. На Кировском заводе пожилые "ветераны труда" обратились к своим коллегам с просьбой пожертвовать драгоценности, деньги, облигации и другие ценности, а также зарплату за один или несколько дней. Было пожертвовано так много предметов, что казначеи фабрики вскоре попросили, чтобы их доставили непосредственно в банки. Отказаться на публичном собрании принять приглашение партийного чиновника отказаться от оплаты было бы трудно. Но, как отмечает историк Андрей Дзенискевич—один из первых, кто добыл архивы военного времени в Ленинграде в недавно освобожденном начале 1990—х годов, только искренняя озабоченность могла побудить кого-то "отказаться от золотых сережек или одной серебряной ложки, о существовании которой больше никто не знал".{6}

Эта волна патриотического волонтерства также охватила интеллигенцию города, социальную группу, помимо армейских офицеров и высших партийных чиновников, наиболее пострадавших от репрессий предыдущих пяти лет и, таким образом, с наибольшими причинами для ненависти к правительству. Несмотря на огромные различия в контексте, жажда действий, по крайней мере среди молодежи, не отличалась от того, что толкнуло накормленных джинго школьников Эдвардианской Англии в окопы. "Здравствуй, Ирина!" -написал восемнадцатилетний юноша своей девушке в июне того же года,

Я стану свидетелем чего—то экстраординарного и значительного-я отправляюсь на фронт! Ты понимаешь, что это значит? Нет, ты не знаешь.

Это проверка самого себя—своего мнения, вкуса, характера. И это не парадокс. Возможно, я смогу лучше понять музыку Бетховена и гения Лермонтова и Пушкина, как только побываю на войне…

Что ж, сейчас нет времени писать. Теперь у меня есть преимущество перед тобой. Я собираюсь окунуться в водоворот жизни, в то время как тебе суждено продолжать копаться в своих книгах. Я что, перестарался с книгами? Все в порядке; может быть, однажды мы снова увидимся. Я держу твои руки и крепко сжимаю их—Олег.{7}