Молодой петербургский учёный-конфликтолог Глеб Труфанов о личном опыте школьной травли и о возможных причинах конфликтологической дисфункции современной системы образования в России
— Сначала о вас: Глеб, вам 23 года, ваши школьные годы пришлись на середину нулевых и 10-х. Можно сказать, что тема, на которую мы будем говорить, ещё довольно близка вам хронологически. Сейчас вы молодой специалист, исследователь. Несмотря на возраст, за вашими плечами крепкая школа института философии Санкт-Петербургского госуниверситета (кафедра конфликтологии), стажировка в Финляндии и более 20 научных публикаций на русском и английском языках. То есть вы уже глубоко в международном научном контексте. И вместе с тем являетесь представителем своего поколения, с его опытом, наблюдениями и выводами. Предвосхищая интересный разговор, сразу задам вопрос сложный. Мы только исследуем проблематику школьного буллинга – травли, или поговорим и о возможных решениях тоже?
— Мы конечно поговорим и о решениях тоже. Хоть это скорее долгосрочная перспектива. Но как исследователь я настроен оптимистично: общество будет меняться.
— О чём вообще, как явление, сигнализирует школьная травля обществу? Если смотреть на конфликт конструктивно, как на шанс – возможность разрешить вскрывшуюся проблему, то что здесь мы имеем шанс разрешить, в чём можем эволюционировать?
— Буллинг всегда свидетельствует о неравенстве. В данном случае – между участниками учебного процесса. Не все одинаково выглядят, у каждого есть свои физиологические особенности. Кто-то сильнее, кто-то слабее. Разный уровень материального обеспечения, что в школе очень заметно. Интеллектуальный уровень... Словом, у потенциальной жертвы всегда есть что-то, к чему агрессор цепляется.
Добавлю также, что буллинг – маркер определённой социальной напряжённости: в конкретной школе, районе, городе. Срез общества, который мы получаем, говорит о наличии социальной напряжённости именно в тех слоях населения, в том социальном классе, к которому принадлежат дети и их родители.
Само неравенство, инициирующее проблему, искоренить мы не можем. Но можем эволюционировать в методах урегулирования конфликта. Снизить его насильственность и интенсивность.
Гласность
— Интересно коснуться динамики проблемы на международном уровне. Как эта динамика различается в разных странах? Что главное можете отметить в отношении России?
— Здесь нужно говорить об общих тенденциях в мире. Существует три основных типа реакции на конфликт: урегулирование, разрешение и подавление. Так вот школы в основном ориентируются на подавление, замалчивание. Не только в нашей стране, в западных странах тоже это встречается. Какие-то резонансные, конфликтные моменты, они везде невыгодны репутационно. Поэтому ситуацию в России нельзя назвать резко отличающейся.
Вместе с тем у нас есть своё, советское наследие, когда конфликт в целом представлялся чем-то, чего быть не должно, деструктивным элементом. Так и в школах – конфликт воспринимается исключительно негативно.
Дескать, он мешает учителям работать, детям – воспринимать материал, а родителям – относиться к школе с доверием. Конфликты предпочитают замалчивать, по принципу «лучше худой мир, чем добрая ссора».
— Вероятно, в школах боятся гласности ещё и ввиду жёсткой иерархичности системы. Любая администрация попросту опасается лишиться рабочих мест, звуча нежелательной темой.
— Да. И в их представлении это, возможно, непоправимый удар по их же собственной репутации. Поэтому школы сами ориентируются на то, что процесс должен быть однородным и беспроблемным.
Но главным врагом буллинга по-прежнему остаётся гласность, грамотное выведение конфликта в плоскость общего обсуждения. А равнодушие – по-прежнему главный и важный союзник травли.
Медиация
— А каков ваш более личный опыт? В ваши школьные годы вам приходилось сталкиваться с травлей?
— Я оканчивал школу в 2016 году, тогда школьные службы медиации / примирения ещё не были распространены в России. Они стали организовываться в нашей стране с 2017-го, и сегодня, на мой взгляд, значительно эволюционируют. То есть проблемой занимаются – её исследуют представители высшей школы и других государственных социальных институтов. Появляются и развиваются разные практики в центре и регионах. Вокруг проблемы школьного конфликта сегодня нет вакуума, что само по себе конструктивно.
В свои школьные годы я сталкивался с буллингом неоднократно и с разных сторон. Причём больше всего потрясало даже не то, что он есть.
Ещё ребёнком я видел и понимал, что существует агрессия, агрессоры, жертвы. Удручало то, что никаких механизмов решения этой проблемы нет. Что никто не хочет поговорить со мной или агрессором, объяснить, показать как надо. Потрясало равнодушие в целом – всего персонала школы и классного руководителя в частности.
— Что вы делали?
— Однажды, в разгар конкретного конфликта, поговорил со школьным психологом. Уже на следующей перемене всё, что я ему сказал, стало достоянием широкой общественности. Что, увы, свидетельствовало о низком уровне его профессионализма и было крайне неэффективно.
Диалог
— Тогда вернёмся к гласности и поясним, в каком случае она действительно является главным и главное – эффективным, здоровым противником буллинга и потенциалом снижения интенсивности и насильственности конфликта?
— С гласностью, когда проблема обсуждается открыто и всесторонне всеми участниками и наблюдателями конфликта с целью поиска здоровых для всех решений, подход специалиста в описанном мною личном примере не имел ничего общего.
Процесс должен нести конструктивный, терапевтический характер. А проблема должна рассматриваться как проблема, а не как повод для насмешек и дальнейшего развития этой ситуации. Психолог же здесь занимался скорее сплетничеством, вместо попыток разрешить проблему и урегулировать конфликт.
Отмечу, что образовательный процесс в России скорее монологичен – он не стремится к диалогу. Ребёнок в нём поставлен в позицию зависимого существа – он только слушает, он объект учебного процесса и действий учителя. Говорить он может, но только то, что от него ожидают услышать. А то, что он думает – не только относительно учебного процесса, но и проблем, с которыми сталкивается школа как социальное пространство – нет.
— Итак, должного диалога со школьным психологом не получилось, и ситуация усугубилась. Что вы сделали дальше?
— Действительно, ситуация усугубилась.
Но я всегда чувствовал, что в такого рода столкновениях кто-то чего-то хочет достичь. И надо посмотреть: кто и чего.
В моём случае – подросток хотел достичь лидерства, а я где-то вставал у него на пути. Я пошёл на некоторые уступки, и вопрос иссяк. Говоря взрослым языком, я пошёл на компромисс – да, я чем-то пожертвовал: какой-то частью своего авторитета в коллективе. Но спас положение и себя.
— Можно сказать, вы решили конфликт в основном за счёт собственного ресурса: интеллектуального, волевого... Не каждый ребёнок сможет так посмотреть на ситуацию.
Мировоззрение
— Обсудим основные стереотипы в проблематике буллинга? Какие вы бы выделили как опасные и почему? Например: не стереотип ли, формируемый незнанием и невежеством, что дело только в том, кого травят?
— Да, это стереотип. Он распространён и деструктивен.
Как распространён и деструктивен и противоположный стереотип: что виноват исключительно тот, кто травит.
Или – «школа не виновата», «учитель не виноват», «эта проблема только твоя и твоих родителей». Или что это проблема только одного класса, в котором есть такой случай. А другие, в которых нет, благополучны, и всё у них всегда будет хорошо. Или всё дело в каком-то конкретном учителе, и так далее, их много.
Я вижу проблему в том, что все в школе стремятся к стабилизации.
К созданию закрытого школьного мирка, замкнутого на своих интересах и существующего как бы в отдельной реальности. Фиксация на узком круге вопросов, которые касаются только нас и только сегодня, максимум завтра, но не через год и дальше, создаёт вакуум. Впоследствии этот вакуум становится источником кризисов и проблем.
— Что это? Нереалистичное желание поддерживать иллюзию общего блага?
— Да. Так легче существовать. Это снимает необходимость задаваться вопросами нравственности, ставить что-то под сомнение, над чем-то работать, менять себя. Этакая жизнь от звонка до звонка.
Но школьный процесс – это не процесс построения коммунизма или какой-то утопии. Это процесс взаимодействия реальных людей!
Школа никогда не будет зоной комфорта, какой её хотят видеть и молодые люди, не только советской эпохи. Нужно перестать верить в нереалистичные концепции. Необходимо понимать, что противоречия были, есть и будут. Ключ к развитию кроется в мировоззрении, мышлении, восприятии – в том числе самого конфликта. А он не только негативен, но и позитивен.
Воспринимая конфликт исключительно негативно, мы и буллинг воспринимаем так же – как однозначно негативное явление, которого не избежать. Тогда и делать что-либо бесполезно. И тогда жертвы и буллинг, в отдельных случаях – суицидальное поведение и скулшутинг продолжат существовать и прогрессировать в школьном социуме.
Мы достигнем перемен к лучшему, рассматривая кризис как перспективу роста.
— Разговор выходит объёмным. В этой, первой его части, мы больше коснулись проблем. *Вторую предлагаю больше посвятить решениям.
— Да, я подробнее расскажу о своих исследовательских подходах к решению проблем буллинга и о терапевтической практике, которую предлагаю в качестве автора.
© Текст и фото: Ксения Лучкинá | FreeAuthor | Свободный автор
~
*ссылка на вторую часть интервью с конфликтологом Глебом Труфановым: >>>Не стоять в стороне