Виктор Сергеевич Розов (род. 1913) – виднейший русский и советский драматург. Автор большого числа широко известных, остро конфликтных пьес. Многие из них экранизированы (напр., фильм «Летят журавли»). Живет и работает в Москве.
– Сегодня, в России, мы переживаем тяжелый кризис. Как по-Вашему, до какой глубины этот кризис проникает в сознание и подсознание человека? Рушатся ли только идеологические структуры? Ставятся ли под сомнение социальные институты, привычный способ совместной жизни людей? Затрагиваются ли ценностные основания, наши культурные архетипы?
– Я думаю, что кризис культуры, как и всего общества, идет по всем уровням. Культура и искусство в этом кризисе мечутся, пытаются найти свое место. И лучшие их представители в этом урагане, который проносится над страной, пытаются удержаться на ногах и что-то спасти. Это и делает честь некоторым нашим художникам. Я видел некоторые только что поставленные спектакли – они хороши, несмотря на то, что происходит! Но в целом идет неслыханное разрушение нашей культуры. Сказать отечественной культуры – это даже мало. Я думаю, наша отечественная культура – общечеловеческая. Она, в своих лучших выражениях, питала весь мир. Я не беру только XIX век, русскую литературу, которая оказала важное влияние на мышление всех наций. Но и советская культура, несмотря на очень сложные условия ее взаимодействия с властью, не теряла связи с духовной основой той культуры, преемницей которой она была. А вот сейчас идет вторжение какой-то чуждой нам культуры.
– Разве взаимодействие культур может быть губительным?
– Полезно и необходимо, когда взаимодействует культура. А сегодня внедряется иное понимание смысла твоей собственной жизни. Важна ведь личность. Каждый сам себе хозяин, сам себя выстраивает. На него со всех сторон действует множество сил, но если в нем есть, скажем, божественное начало, и он его хранит, он неприступен соблазнам. А сейчас наносится удар именно по этому началу. После поражения СССР в холодной войне идет натиск псевдокультуры – чужого понимания чести, чужого понимания совести, разрушение тех опор, на которых держится в своей жизни человек как личность.
– Но многие идеологи реформаторов более или менее открыто проводят мысль, что русской культуры или, шире, российской цивилизации как самостоятельного явления не было. Что это – фантом. Что есть единая мировая цивилизация, и различия определяются лишь степенью отставания от ее авангарда – Запада. Каковы те ценностные основания нашего типа человека, которые, на ваш взгляд, и задавали ориентиры для нашей культуры?
– Возьмем хотя бы привычное обвинение русского человека в лени. Вот, я рос в деревне и помню, как после страды, убрав урожай, люди отдыхали. Я видел умиротворение, и так мне это нравилось – а кто-то видит лень. А люди не рвались заработать еще и еще. Понятие достойной жизни у них было связано с достатком. Подумайте, как много смысла в этом русском понятии: достаток! Человек должен искать не богатства, а достатка – того, что достаточно для жизни, а лишнего не надо. И у нас это сохранилось – вплоть до недавнего времени. А раньше это было общим у многих культур, и потому-то человечество с достоинством выдержало испытание бедностью. А вот испытание сытостью, похоже, выдержать труднее.
– То, что происходит в России, лидеры переворота определили как революцию. Все революции в истории, какие бы травмы они ни наносили обществу, вызывали оптимизм, мобилизацию духовных сил. Горький, Маяковский, даже Лев Толстой видели за революционным разрешением кризиса путь к обновлению. Даже Платонов, показывая страшную сторону революции, был полон антропологического оптимизма. Почему же у тех, кто воспринимался как «буревестники» перестройки – вспомним Петрушевскую, Каледина, Кабакова – столько пессимизма, так принижен человек? Таковы идеалы этой революции – или интеллигенция не уловила ее скрытых ценностей?
– Мне кажется, что это нельзя назвать пессимизмом. Вот, я хорошо знаю Петрушевскую. В театре она выражает то, что видит как художник. А другого она не видит – и это ее право, как художника. Как человек, она воспринимает мир в его целостности и сама – цельный человек, очень хороший человек. Но описывает она жизнь в локальном ракурсе, и пишет очень хорошо. И здесь – не пессимизм, а, скорее, страдание. Она страдает от того, что видит, как художник, сострадает своим героям. У нас и в начале века были те, кого обвиняли в пессимизме, декадентстве – Леонид Андреев, Сологуб. Так они видели мир. Художник не обязан объять, как Пушкин или даже Есенин, мир в его целостности.