Небо темнеет , и я кричу: «Боже!» и «О Боже!» — у меня уже не слов. Я тоже кричу: «О Боже!» и «О Боже!» — я хочу кричать, но из горла вырывается лишь тихий стон, который становится все громче, а я гляжу на огромные бледные звезды, в черноте которых исчезает солнце, и вспминаю кк в детстве вображал сбе Бога, который станет иногда возникать передо мной в таком вот ерном небе и тоже танет вопть мне лицо. Я до сих пор помню его голос, его хриплый смех и свое желание как можно громче закричать в ответ: «О Боже! О Боже! О Боже!»… Но так не случится. Никто из нас не имеет возможности этого сделать.И я ничего не могу этому противопоставить. Я могу только глядеть на эту ускользающую от меня красоту и опять и опять просить об одном и том же, хотя и понимаю, что в моем шепоте нет ни силы, ни смысла. И если бы этот шепот действительно мог иметь хоть какой-нибудь смысл, его некому было бы адресовать. А мне даже некому его посылать. Я начинаю понимать, что именно так все и должно кончиться — с уход