Выбеленным льном его насухо вытерли. Порты новые натянули. В шубу бобровую укутали. Шапку кунью на голову надели.Меховые онучи на ноги. Гостомысл чару меда пьяного из серебряного кувшина ему налил. Выпил Жарох. Осушил до дна.— Слава древлянину Жароху — знахарю! — крикнул ведун.— Слава! — подхватили люди.За Жарохом вслед Обрада пошла. Я думал, забоится девка телешом по морозу бегать. Ничего, не застудилась вроде.Отец ее в ткачихи определил.— Слава Даждьбогу! — бултых. Брызги до небес.А она выбралась, оделась, чару меда приняла. Раскраснелась вся. Разрумянилась.— Слава древлянке Обраде — ткачихе! Потом Красун посвящение получил. Его отец в младшую дружину направил.— Слава древлянину Красуну — ратнику! Потом та девка незнакомая была.Была незнакомая — стала своя.— Слава древлянке Радине — вышивальщице!— Слава!Потом Ивица черед пришел.Его, как и ожидалось, оружейником огласили.А я все стоял и думал. Вот было бы здорово, если бы Любава здесь очутилась. Ее-то еще прошлой зимой посвятили. Огнищанкой Микула крикнул. Почитай, уж три месяца ее не видел. Соскучился.— Ты чего, Добрыня, мешкаешь? — подтолкнул меня кто-то.Разделся я быстро.К отцу побежал. Подивился тому, что лед мне пятки не морозит.Поклонился князю.Посмотрел он. И тут я понял, что любит он меня. Сильно любит. А что суров со мной в последнее время, так это нужно так.— Быть тебе, Добрын, после меня князем Древлянским!— Слава тебе, княже!— Слава! — люди закричали.— Слава тебе, Даждьбоже!Разбежался я посильнее, чтобы прыгать сподручнее было. Оскользнулся на краю полыньи да со всего маху в воду плюхнулся.Кипятком обожгла вода ледяная. Дух вышибла. Насилу я лестницу рукой нащупал. Выбрался на лед. Огляделся. Смеется народ. И я засмеялся.— Ты чего стоишь? — Гостомысл прикрикнул. — Сюда давай. Поживее!Вытерли меня. Укутали. Шапка велика оказалась. Глаза мехом застила. Слышу, Гостомысл ругается:— Как же вы кувшин уронили? Ему же согреться надо.— А вот же есть медовуха, — сказал кто-то. Налили чару. Поднесли. Я выпил до донышка.Пожаром во мне мед пьяный вспыхнул. Тепло стало. Жарко даже.— Слава древлянину Добрыну, грядущему князю земли Древлянской!— Слава! — оглушило аж.— В детинец новых древлян князь Мал зовет. Пировать будем…Повели нас всех в Коростень. Там уж столы накрыли, чтобы новопосвященных древлян прославлять. А люди у полыньи столпились. Вода святительная целебной силой наполнилась. Каждый хотел той воды набрать.А мне на подъеме к воротам городским нехорошо стало. Голова закружилась. Вокруг смотрю, а земля в пляс пустилась.«От меду пьяного со мной приключилось такое», — подумал.Потом прошло вроде. Раздышался.А как в город вошли, совсем дурно стало. Рвать начало.— Это от медовухи, — сказал Жарох. — Мал он больно, чтобы мед пьяный, да еще так много, пить.Л я на снег повалился. Чую, не встать мне. Все перед глазами плывет. И снова липкий комок к горлу подступил. Вырвало.— При чем тут мед! — сквозь забытье услышал я крик Белорева. — Ты что? Не видишь? Его же кровью наизнанку выворачивает!Больше я уже ничего не слышал…20 января 943 г.— Везет тебе, княжич, словно утопленнику. — Белорев вынимал из своей сумы пучки сушеных трав и бросал в чан, подвешенный над очагом. — То по маковке тебя приласкают. То стрелами потыкают. Теперь вот опоили. А тебе все неймется. Все за жизнь цепляешься.— Видать, Доля моя такая, — улыбнулся я.От отвара поднимался сладкий травный дух. Летом пахло. Лугом скошенным.— Справная у тебя Доля. Счастливая. Другой бы на твоем месте давно уж в Ирий ушел. Ну, готов мое варево принять?— Опять эту горечь глотать?— А без горечи ты бы сейчас со мной не говорил.