Голос Луизы дрожал.

Голос Луизы дрожал. Кристоф, припав к груди матери, слышал, как сильно забилось у нее сердце. Мгновение оба молчали; потом мама сказала:
   – Не надо об этом говорить, мой маленький… Никогда не говори. Спи спокойно… Нет, он не спал в этой кроватке.
   Она поцеловала Кристофа, и ему показалось, что щека у нее мокрая. Ах, если бы знать наверное!.. Ему стало немного легче: значит, мама все-таки горюет об умершем мальчике. Но минуту спустя он опять усомнился: из соседней комнаты донесся к нему голос матери – совсем спокойный, такой, как всегда. Что же правда: то, что сейчас, или то, что было за минуту до этого?.. Он долго ворочался в постели, не находя ответа. Ему хотелось, чтобы мать страдала, – жалкое конечно, маму, но это так бы его утешило! Он бы не чувствовал себя таким одиноким. Наконец он заснул, а на другой день уже не вспоминал о вчерашнем.
   Неделю или две спустя один из мальчиков, с которыми Кристоф играл, не пришел в обычное время на улицу. Другой мальчик сказал, что он болен, и дети скоро привыкли к его отсутствию: оно имело объяснение, все было очень просто. Но однажды вечером Кристоф лежал в постели; было еще не поздно; из закоулка, где стояла кровать, Кристоф видел свет в спальне. В дверь постучали – пришла соседка. Кристоф вполуха слушал ее разговор с родителями – он, по обыкновению, рассказывал себе какую-то историю; слова доходили до него урывками. Вдруг он услышал, как соседка сказала: “Он умер”. Сердце у Кристофа остановилось: он сразу понял, о ком идет речь. Затаив дыхание, он стал прислушиваться. Отец и мать что-то говорили, изумлялись, жалели. Потом отец громко крикнул:
   – Кристоф! Слышишь? Бедняжка Фриц умер.
   Кристоф сделал над собой усилие и спокойно ответил:
   – Да, папа.
   Грудь его сжимало, как тисками.
   Мельхиор рассердился.
   – “Да, папа!” Больше тебе нечего сказать? Тебя это не огорчает?
   Луиза, лучше понимавшая сына, шикнула на Мельхиора:
   – Тес! Не мешай ему спать!
   Они заговорили тише. Но Кристоф все слышал – он был весь внимание, и ни одна подробность от него не ускользнула: как мальчик захворал – его болезнь называлась тифом, – как ему делали холодные ванны, как он бредил, как горевали родители. Кристоф едва дышал, какой-то комок застрял у него в горле; он дрожал, точно в лихорадке; эти страшные подробности неизгладимо запечатлелись в его сознании. Больше всего он был потрясен тем, что эта болезнь заразная, – значит, и он, Кристоф, может ее схватить и тоже умереть, как тот! Он похолодел от ужаса: ведь он брал Фрица за руку, когда они виделись в последний раз; и не дальше как сегодня он проходил перед самым их домом! Но он молчал, притворяясь спящим, чтобы не надо было говорить, и когда отец, проводив соседку, окликнул его: “Кристоф! Ты спишь?” – он не ответил. Он слышал, как Мельхиор сказал Луизе:
   – Какой бессердечный ребенок!
   Луиза ничего не ответила, но минуту спустя тихонько отдернула занавеску и поглядела на Кристофа. Он едва успел закрыть глаза и задышать ровно – он по” мнил, что так дышали во сне его братья. Луиза отошла на цыпочках. А как ему хотелось ее позвать! Сказать, что ему страшно! Умолять, чтобы она его спасла или хоть успокоила! Но он боялся, что над ним станут смеяться, что его назовут трусом; к тому же он понимал, что никакие успокоения не помогут. И долго еще, час за часом, он лежал без сна, в невыносимой тревоге; он чувствовал, что болезнь уже заползает в него – вот заболела голова, вот уже давит сердце, и он твердил про себя в отчаянии: “Кончено, все кончено, я захворал, я умру! Умру!..” Раз он даже привстал в постели, тихонько позвал маму. Но мать и отец спали, и он не посмел их будить.
   С этого дня все его существование было отравлено мыслью о смерти. Его мучили беспричинные нервные боли – стеснение в груди, колотье, удушье. В самом ничтожном симптоме его расстроенное воображение видело предвестие конца, подкрадывающиеся шаги страшного зверя, который отнимет у него жизнь. Сколько раз он переживал предсмертные муки, сидя в двух шагах от матери, а она и не догадывалась! При всем своем малодушии Кристоф имел достаточно мужества, чтобы скрывать страх; его побуждали к тому самые разные чувства: гордость – он не желал ни у кого просить помощи; стыд – он не хотел признать себя трусом; любовь – ему жаль было беспокоить маму. Но про себя он думал: “Я болен, болен, на этот раз уж наверно, я тяжело заболел. У меня начинается ангина…” Где-то он услыхал это название, и оно засело у него в памяти. “Господи! Только бы на этот раз не умереть!”