Ну кого, например, волнует, что за триллионы каких-то там парсек светового времени родилась новая звезда или взорвалась старая?

Была вот — и нет ее!
Но это была Лилечкина жизнь, она ею дышала, ее ела, пила, в ней спала, двигалась, пребывала.
И была Лиля Александриной подругой, до последнего времени единственной, других не было — ни лучше ни хуже.
— Ладно! — громко приказала себе Александра, прибавив скорости. — К черту все эти мысли! И откуда берутся? Ты лучше рули поскорее, Александра Владимировна, еще домой возвращаться!
Оставаться у Лили с ночевкой Александра не любила, не поддаваясь на ее уговоры и нытье. Уговаривать Лилька умела и без своей знаменитой непереносимой ноты, делала это с чувством, от души, профессионально, но Александра поддавалась крайне редко, когда сама решала про себя, что «ладно!».
Сашка не любила этот здоровенный дом с претензией на супер-пупер, на самый-самый. В нем было чересчур много пространства и столько же высоченных потолков, закоулков, и все это глухо ухало от каждого шага, пугало эхом, темными углами и невероятно нервировало масштабом замысла, как ей казалось, не соответствующего внутреннему исполнению.
Это так — объяснения, которые Санька пыталась дать самой себе, ей было как-то неловко оттого, что она чувствует себя неуютно в обожаемом Лилькой доме.
Да там и было неуютно!
В какой бы части дома ни находился человек, он неизбежно оказывался спиной или к двери, или к какому-нибудь темному углу. Черт его знает, может, его специально так строили, а может, это нечто концептуальное или лихо-дизайнерское, недоступное таким непродвинутым барышням, как она. Но оставаться там терпеть не могла и всегда старалась вернуться домой, в Москву.
«Это я хандрю, — поняла Александра, выруливая на поселковую улицу, в конце которой и стоял Лилькин домина, — злюсь и хандрю! Все потому, что отдых обломался, а я так все замечательно придумала! Э-эх…»
Так папа говорил — хандрить.
— Что ты хандришь, маленькая? — спрашивал он, усаживая грустную Сашку к себе на колени и прижимая к груди. Его уютная теплая грудь всегда была одета в белую рубашку с галстуком, жилет и пиджак и пахла сложной смесью химических препаратов, трубочным табаком и просто папой.
Александра замирала от восторга. Она обожала своего папу — боготворила все, что связано с ним: его запах, голос, сидение у него на коленках, поглаживание его огромной, теплой и шершавой от реагентов руки по ее худосочной спинке с торчащими лопатками. Только там, внутри его объятий, она чувствовала себя любимой, нужной, защищенной и счастливой.
Она так это все любила, что иногда специально притворялась, будто ей грустно, и это точно можно назвать «хандрой», только чтобы папа взял ее на коленки и гладил, и прижимал к груди, успокаивая и защищая от всех невзгод.
Охохошеньки-хо-хо!
Не надо было сегодня ехать к Лильке! Ох, не надо!
Раз полезли такие мысли, да еще воспоминания эти, значит, точно вымоталась до предела, и ничего хорошего это не сулит!
Воспоминания о папе — это самое лучшее и теплое, что было в ее жизни, и она держала их под запретом.
Строгим. Наистрожайшим!
По многим причинам, одной из которых было предвестие неприятностей, Саша однажды вдруг осознала, что каждый раз, когда она так ярко и живо вспоминает папу, следуют неприятности. Наверняка так просто совпало несколько раз, но она по привычке вывела закономерность.
А может, он предупреждал ее?
Все может быть, но лучше все эти экскурсы в прошлое контролировать.