на их стенах, и вот под звон колоколов, под грохот огромных пушек и пушечный салют, передававшийся по Красной площади с каждым взмахо штыка в руках очередного колонны горожан, «Бог нас не оставит» – так принято было переводить призыв, тихо стискивая посеревшими губами лезве финки. Но в какой-то момент мысли Бориса в отчаянии стали вновь возвращаться к реальности, в которой стремительно и необратмо падал остаток уже привычной ему жизни, причем последние остатки сознания осознавали и свою обреченность, и то, что спасти его соет только чудо, и чувство вины перед этим чудом. Но потом все вокруг как-то неуловимо изменилось – кресты стали ниже и ниже, и вскоре в перекрестье теней от них уже был виден лишь резной набалдашник ее посоха, остававшийся совершенно неподвижным в стремительно сгущающемся воздухе. А потом вдруг накатила совершенно немыслимая тишина. Уже несколько мгновений не доносилось ни звука, а потом это сделалось невыносимо. Но Борис не был уверен, слышит ли он хоть что-нибудь,