Для провинциалов Столица, во все века представлялась каким-то необыкновенным городом, городом-мечтой, городом-сказкой. Им казалось, что в ней концентрировалось все самое лучшее, что было в нашей большой, но совершенно пустопорожней стране.
Я заметил, что вера в Столицу, как сосредоточение всех чудес, возрастает с увеличением расстояния от нее. Недаром говорят: чем дальше в лес, тем больше дров. И если жители Подмосковья и сопредельных областей смотрели на нее, чисто прагматично, как на большой магазин, где можно было «в принципе» достать все. То жители отдаленных мест относились к Москве с откровенно детской наивностью и юношеской восторженностью, как к месту где сбываются сокровенные мечты и несбыточные фантазии. Вроде сказочного Китеж-града, где всегда светит солнце, жизнь не в тягость, а смерть – не в муку.
Я удивлялся – откуда у нашего народа такая тяга к сказкам?
Очень просто. Наша северная природа тому причина. Ведь, в климате центра России (Тверская, Московская, Ярославская, Владимирская области), человек более полугода начисто лишен возможности какой-либо активной деятельности. Холод, снег, короткий световой день, распутица, дожди не дают возможности далеко отойти от жилища, заставляют забиваться в теплые укрытия и ожидать хорошую погоду. Сумрачный недолгий световой день и почти полное отсутствие искусственного освещения заставляли работать практически вслепую – сучить пряжу, починять одежду и готовить инструменты к весне. Такая деятельность ненамного отличается от зимней спячке того же самого медведя. Тоска...
К тому же русские были сильно ограничены в перемещении, а следовательно - неимоверно обособлены. Весной и осенью пути не было, ни пешему, ни конному. Зимою путь становился, но только после сильных снегопадов, которые сглаживали напичканную колдобинами дорогу. На попробуйте пройти или проехать на санях по морозу - далеко не уедешь! Лето высушивало дороги, тем самым прибавляя ям и колдобин. Да и какое оно короткое, наше северное лето!
Закрепощение крестьян усугубило ограниченность, превратив села в, собственно говоря, тюрьмы, население которых могло по несколько лет общаться исключительно друг с другом.
А любопытство? Любопытство-то в людях извести не могли. Вот и реализовывалось оно в виде выдумок, сказок и мечтаний. Очень хотелось знать людям – что там, за лесом-полем, окружающим их деревню. Как и кто там живет? Что там растет? А поскольку сами они жили плохо, можно без преувеличения сказать – гадко, то мечтали соответственно о Счастье. О Счастливом месте, где молочные реки и кисельные берега.
Пока их кругозор был не широк, в этой роли выступал Город. Город, который они никогда не видели, да и нет много о нем слышали. Эта недосказанность привносила безудержную фантазию. Потом, когда узнали, что городов-то много, а счастья там совсем мало – Счастливое место откочевало подальше в Столицу. А в двадцатом веке, когда искатели счастья, не нашли его и в Столице, ее сменила Заграница. Пройдет еще какое-то время и в этой ипостаси выступит какой-нибудь Марс или Юпитер, а может быть и более далекая планета. Воистину - хорошо там, где нас нет!
Когда-то давно, наши обросшие волосами и бородами предки сидели темными зимними днями и мечтали. После Революции их побрили, постригли, немного отмыли от вшей и коросты и дали свободу. Естественно, что они тотчас рванули в столицу за счастьем. Из уехавших почти никто не возвратился. Большая часть умерла по той или иной причине, выжившие - закрепились. Соответственно, те, которые не сбежали объявили Столицу Раем – раз оттуда никто не возвращается! И жили только одной мечтой – о Ней.
В основном, бредили Столицей не те, кто ни разу там не был, а те, кому удалось взглянуть на нее «одним глазком». От удивления увиденным они окончательно теряли свой, и без того слабый, рассудок, подпорченный близкородственными браками, многовековым пьянством и полнейшей безграмотностью. Столица в их сознании становилась местом, где не шьют, не жнут, а лишь привольно живут. Даже само упоминание о Столице приводило этих людей в трепет, а подарки, привозимые оттуда, становились фетишами.
Была у Ирины бабушка, которая как только узнала, что я - из Москвы, немедленно стала требовать привезти ей семена огурцов. «Там же, у вас, самые лучшие сорта продают на ВДНХ» – говорила она – и добавляла: «это же Москва» с такой выразительной ноткой в голосе, какую невозможно было услышать от нее, даже, когда она говорила о собственной дочери, внучке или Коммунистической Партии.
Хотя сама бабуля была далеко не промах. Ее-то уж точно на мякине не проведешь. Во время голодоморов, проводимых во время Коллективизации и Индустриализации, она рванула на другой край земли - строить Комсомольск на Амуре. Я не слышал от нее, ни почему, ни как, но я догадываюсь, что выросшая на земле, в единстве с природой, женщина, сразу оценила ситуацию и масштабы возможной катастрофы. Ну а как девятнадцатилетняя девушка может управлять мужчинами - известно всем.
Поэтому, буквально за пару дней до наводнения, она, в составе небольшой комсомольской делегации, выехала в другой город. Судьба оставшихся общеизвестна.
Далее, ее судьба на несколько лет покрывается тайной, но, перед самой войной, она возвращается в свои Турки, в колхоз. Тогда я был молод и мало интересовался прошлым, ведь у меня впереди было целое будущее. Поэтому я не спросил - чем она занималась в колхозе, какую должность занимала и проч. Но на своем приусадебном участке она растила все подряд - от огурцов и картошки, до арбузов и дынь, при этом не признавая помидоров. «У нас они не растут» - безапелляционно заявляла она - «Это вам не Краснослободск!»
Могу сказать совершенно точно - агрономию она знала толково. Все услышанное от нее, потом подтвердилось в умных научных книжках и не только отечественных. Короче - опыт у нее был колоссальный.
И вот такой человек купился на «Сказки о Москве».
Что делать - пришлось идти на ВДНХ и покупать семена.
Тем более, что ВДНХ, в то время, была не столь шумным местом как сейчас. И хоть плату за вход уже не брали, но, все равно, народ, в основном, толпился на центральной аллее поближе к торговле. А чуть поодаль начиналась «зона любви», где можно было не только вволю целоваться, но и навести у себя некоторый беспорядок в одежде. Таким образом, совместив приятное с полезным, мы накупили целую авоську самых разных семян огурцов и вскорости отвезли их бабушке.
Трудно передать какими были ее глаза, когда она увидела вожделенные пакетики. Ребенок так не смотрит на давно обещанную, желаемую игрушку. Она не прослезилась нет, не таков был ее характер, но по всему чувствовалось, что душа ее пела.
А потом началось такое, чего мы с Ириной даже представить себе не могли.
Бабушка надорвала один из пакетиков и высыпала семечки себе на ладонь. Взгляд ее резко изменился - стал жестче и строже. Она некоторое время перебирала их пальцами, мяла, крутила, а затем небрежно стряхнула на стол. Схватила еще один пакет - история повторилась. Потом еще, еще и еще, до тех пор пока, надорвав один из них, она в сердцах не бросила его на пол.
Мы остолбенели...
- Это что? - обратилась она ко мне с невероятной строгостью. Это что, я спрашиваю?
Я не знал что ей ответить, поскольку не понимал в чем меня укоряют. Ясно, что дело пошло как-то наперекосяк, но в чем заключался этот самый косяк, я не понимал. Поэтому я замялся...
- Вы где это взяли? - задала она еще один вопрос.
Здесь было проще...
- На ВДНХ - невозмутимо ответила Ирина.
- Не надо врать - отрубила бабушка - вот у этих, она ткнула пальцем в сторону стола - всхожесть процентов пятьдесят - еще можно потерпеть. Но у остальных, я клянусь, намного хуже. А это - она снова высыпала на ладонь из какого-то пакетика семена - вообще не огурцы!
Афронт!
- Где вы это взяли? - еще более требовательно повторила она.
- На ВДНХ, бабушка, там же, где и все покупают. Это настоящие, московские... - успокаивала ее Ирина, в то время, как я отмалчивался, хотя уже понял, что произошло. Нас развели, как лохов в этом паршивом «Цветоводстве». А бабка в это никогда не поверит по своей деревенской простоте и будет считать, что мы купили их на балашовском рынке. Где они, к слову, были бы намного лучше.
- Не знаю... - как-то странно произнесла бабушка. - Не понимаю...
Она еще раз разорвала какой-то пакетик, вздохнула, потом подняла глаза на меня, перевела их на Ирину, видимо пытаясь понять почему, с какой целью, мы оба ее обманываем. Дабы ее обманывал только я один - это было бы объяснимо и понятно. Но внучка-то...
Бабушка продолжала стоять в каких-то непонятках и мы почувствовав, что лишние здесь - тихонько повернулись и ушли.
На этом наша дружба и закончилась. При встречах бабушка уже не была так радушна к нам обоим, как ранее. Она смотрела на нас не то, чтобы недружелюбно, а с какой-то затаенной обидой. В ее взгляде читалось: «Эх, вы!»
Ирина, заглазно, фыркала на нее, говоря, что старуха выжила из ума, раз не хочет верить в то, что мы честно купили эти семена на ВДНХ. Какой нам смысл ее обманывать? Если бы мы ей их продавали - другой разговор. Но это же подарок. А то, что они оказались полным дерьмом - не наша вина. Мы, вообще, огурца от тыквы не отличим.
А я понял ее обиду по-другому. Она прекрасно понимала, что не мы ее обманули, а нас обманули в Москве на пресловутом ВДНХ. И до нее дошло, что нет никакого Города Счастья! В Москве тоже самое, что в Саратове, Балашове или Аркадаке. Насколько сильным был этот удар. И все из-за нас!