Говоря о Столешниковом переулке, стоит упомянуть в этой связи ресторан «Арагви». Это было место, конечно, абсолютно историческое, и мне стоило бы там просто посидеть, чуть осмотреться, заказав хотя бы тарелку харчо.
Он был очень знаменит в советское время, но я туда почему-то не ходил. Некоторое время ресторан работал и потом, в 90-е, но я туда опять не ходил, уже по инерции. А вот зря…
Ресторан был настолько знаменит, что в нем снимали довольно важный и длинный эпизод из фильма «Девять дней одного года» — Смоктуновский, Баталов и Лаврова выясняют тут отношения, им не до харчо.
А когда облученный и по сути, приговоренный физик Гусев, который «бомбу делал» и безуспешно бился над термоядерным синтезом, пишет записку своим друзьям из больницы, в конце записки вдруг вновь возникает название ресторана — «Я найду какие-нибудь брюки, и мы сбежим в «Арагви». И — смешной рисунок. На этом рисунке (и названии ресторана) фильм, собственно, кончается. Меня это всегда потрясало. Вот это продактплейсмент, покруче Джеймса Бонда!
Вот как описывает Евгений Рейн один из эпизодов жизни «Арагви» в 1960-е (это одна из любимых моих новелл у него). Общий сюжет такой: Бродский возвращается из ссылки в Норинской, много переживший и перестрадавший, и его московские друзья — Аксенов, Евтушенко и Рейн хотят поэта чем-то порадовать.
«…Евтушенко действительно в те времена мог все. Я позвонил, и удача началась с того, что звонок застал знаменитого поэта дома. В одну минуту он понял ситуацию.
— Я звоню в «Арагви» и выезжаю за вами…
Прошло еще какое-то время и вот мы в черной «Волге» Евтушенко подъехали к Юрию Долгорукому, который, как известно, возвышается напротив ресторана «Арагви». А «Арагви» во времена нашей молодости был… самым вкусным и престижным рестораном Москвы.
Первое, что я увидел, была огромная очередь, тянувшаяся до улицы Горького и загибавшаяся за угол. Мы кое-как пробились через толпу, и швейцар увидел Евтушенко сквозь стеклянную дверь. Этого оказалось достаточно».
Дальше литераторов встречает сам директор, их проводят в отдельный кабинет, но Евтушенко там не понравилось и «он решительно произнес:
— Нет, мы пойдем в общий зал, поэт должен быть со своим народом.
… Нас повели в общий зал. Это было низкое сводчатое помещение, украшенное росписями на кавказские темы. Сказать, что там было тесно, значит ничего не сказать. Казалось, что спичку нельзя протиснуть в этой тесноте.
... Евтушенко произнес первый тост, естественно, в честь освобождения Бродского.
И тут я заметил, что вся эта шикарная обстановка — вина, закуски, взвинченная атмосфера застолья — как-то не радует Иосифа. Видимо, слишком разительным был контраст с его ссыльной жизнью, а может быть, он просто устал».
В конце рассказа Евтушенко активно клеит двух незнакомых девиц, Бродский тихо незаметно уходит, и никто уже не замечает его отсутствия (кроме рассказчика).
В общем, а я так и не побывал в «Арагви» — ресторан закрыли, потом открыли, закрыли, потом открыли опять — в общем-то, его больше нет, как живого действующего ресторана.
… Но нет и других знаменитых московских ресторанов.
Погиб «Славянский базар». Сгорел подчистую в эпоху спора хозяйствующих субъектов. Сейчас, если вы по книгам найдете его адрес и повернете с Никольской улицы туда, где он был — увидите (если вам повезет) остов здания с пустыми глазницами окон. Тут, по легенде, Станиславский и Немирович-Данченко провели то ли день, то ли целых два, договариваясь об основных принципах Московского художественного театра.
…Закрыта и «Прага», в которой бывали Бунин, Белый, Чехов — в общем, весь «Серебряный век» там ел, пил, грустил и праздновал. «Прагу» купили какие-то замечательные люди, открыли в нем бразильский (почему бразильский???) ресторан, а потом уже закрыли навсегда. Но кроме Бунина и Чехова сюда ходили, например, мои мама и папа. Папа водил меня в кафе на первом этаже обедать, когда мама уезжала в командировку или лежала в больнице. А я ему говорил: «Пап, надоели мне твои рестораны!».
Но больше я сюда, видимо, уже пойти не смогу.
Был еще ресторан «Эрмитаж», овеянный совсем уж фантастическими легендами — свадебный обед Чайковского (да-да, он был женат), заседание Общества любителей российской словесности, где была произнесена знаменитая речь Достоевского о Пушкине («тот русский человек в своем развитии, каким он явится через двести лет», сто пятьдесят уже прошло, ждем), фанатичные кутежи Распутина, шеф-повар Оливье, мифологическая встреча Чехова и Льва Толстого.
Вся эта история представлена в спектакле-квесте «На Трубе» театра «Школа современной пьесы», который в свою очередь поселился здесь в 90-е годы, но на этом все. Конечно, в театре, который успел за это время тоже сгореть и восстановиться, все же остались красивые элементы декора, росписи и лепнина, но ресторана самого — тоже нет.
Да что говорить о дореволюционных ресторанах — не уцелели и советские! «Арагви» я уже упоминал, тоже самое могу сказать о «Софии» или «Пекине», находившихся на одной площади Маяковского по разные стороны от Тверской.
…Да, понимаю, ресторан не театр и не консерватория, не кладбище и уж тем более не храм, он про другое, про здесь и сейчас, но мне почему-то обидно, что в Венеции есть, например, кафе «Флориан», где бывали Руссо, Байрон, Гёте, Мадам де Сталь, Томас Манн, Дягилев, Эрнест Хеменгуэй, Стравинский, опять-таки Бродский, Марсель Пруст, Марк Твен (все задокументировано), что в Париже есть кафе «Купол», де любили проводить время Пикассо и Модильяни, Сартр и Ионеско, а вот в Москве такого места — уже нет. Или все-таки есть?
Можно, конечно, говорить, что вот есть ресторан ЦДЛ, знаменитый «Дубовый зал», да, он есть, он открыт, там гуляли советские и даже антисоветские классики (просто они об этом еще не знали, что станут антисоветскими), существует из последних сил ресторан Дома кино — но, увы, на данный момент это все места, да, живые, но еле живые. И славная история их — с 50-х до примерно 90-х годов — слишком короткая история. Короткая и на наших глазах угасающая.
«Знаменитых ресторанов», как номинации, как исторических и культурных реликвий, в нашем городе, увы, практически не существует. Я понимаю, что в ресторан приходят не для того, чтобы показать на условный «стул Олеши» — его там давно нет, этого стула (хотя его вполне можно было бы сохранить, например, в «Национале», где Юрий Карлович обедал, чаще в долг, практически каждый день). Но меня почему-то это всегда волновало. Из воздуха выступала фигура человека, который здесь часто был, и можно было бы с ним выпить, например. Виртуально, конечно.
Да, ресторан — это часть цивилизации. Это история городской среды и городской культуры. Это линия, которую интересно увидеть всю. У нас же это лишь пунктир.
Исчезающий на глазах.
Подписывайтесь на канал, в прошлый раз я рассказывал о «Доме со львами» — как одно место на Таганке стало точкой притяжения для Высоцкого, Тарковского, Шукшина и меня.