В "Истории О" нет недостатка в различного рода мучениях.

Удары плетью, и даже клеймение раскаленным железом представлены здесь в избытке, не говоря уже о цепях и наручниках или выставлении на всеобщее обозрение прямо на террасе дома. Здесь почти столько мук, сколько бывает молитв в жизни аскетов, ушедших от мира в пустыню. И так заботливо они все описаны и как бы пронумерованы, словно отделены друг от друга маленькими камешками. Далеко не всегда эти истязания доставляют удовольствие тому, кто их изобретает: Рене отказывается делать это; сэр Стефан, если и соглашается, то делает это так, словно выполняет некий трудный долг. Они вовсе не забавляются, это очевидно; в них нет ничего садистского. Все в конечном счете происходит так, будто сама О - и только она одна - требовала для себя кары постоянным насилием.

В этом месте какой-нибудь не слишком умный читатель захочет поговорить о мазохизме. Я ничего не имею против, это значит всего лишь добавить к настоящей тайне некую ложную тайну, чисто языковой трюк. В чем смысл слова мазохизм? В том, что боль - это в то же врем удовольствие? И страдание - это одновременно радость? Вполне возможно. Эти утверждения относятся к числу тех, к которым часто прибегают метафизики (похожим образом они, например, говорят, что всякое присутствие - это некое отсутствие, и всякое слово - это умолчание), и я, хотя и не всегда их понимаю, совершенно не отрицаю, что они могут иметь свой смысл и, по крайней мере, свою определенную пользу. Но польза эта во всяком случае, не обнаруживается путем простого наблюдения и не может быть предметом изучения ни для врача, ни для простого психолога, специалиста по наукообразной болтовне. Да нет же, скажут мне. Речь идет о боли, которую мазохист умеет трансформировать в довольствие; о страдании, из которого он извлекает при помощи одному ему известных тайн экстракт чистой радости.